НЕО
МАТЕРИАЛИЗМ


ФИЛОСОФИЯ
И
МЕТАФИЗИКА


Сайт
Александра Асвира
www.aswir.ru

HomePage
Поиск:
Детерминизм:
Дилемма
Слово
«Игра»
Версии:
Преодоление:
Библиотека
 Поэзия: 



СОДЕРЖАНИЕ САЙТА


1. HomePage [100 КБ] R/E.

2. Поиск материалистического Абсолюта:

     • Америзм (античные истоки неоматериализма) [450 КБ].

     • Возврат к Демокриту (протоматерия и ее элементы) [410 КБ].

     • Материалистическая трактовка Бытия Парменида [290 КБ].

3. Концепция абсолютного детерминизма (КАД):

     •  Основные проблемы детерминизма [250 КБ].

     • Тотальная атака на детерминизм [340 КБ].

     • Необходимые условия Вечного Возвращения [533 КБ].

     • Неоматериализм и ДВВ (популярное изложение) [160 КБ].

4. Возможности дискретного немеханического мира:

     • Альтернатива расширяющейся вселенной (дилемма) [400 КБ].

     • Слово в защиту эфира (сборник статей) [380 КБ].

     • Игра Конуэя «Жизнь» [125 КБ].

5. Нематериалистические версии Абсолюта:

     • Религиозный Абсолют (критические заметки) [410 КБ].

     • Математический Абсолют (критические заметки) [260 КБ].

     • Пустой Абсолют (философия Небытия и ее критика) [335 КБ].

     • Абсолют-Хаос (синергетика и постмодернизм) [270 КБ].

6. Преодоление диалектического материализма:

     • Границы диалектики (преодоление диамата) [455 КБ].

     • Новый взгляд на философию и метафизику [417 КБ].

7. Интернет-библиотеки и интернет-публикации [150 КБ].

8. Поэзия, живопись, музыка, политика и прочие искусства:

     • Антология русской поэзии [450 КБ].

     • Стихи Марины Цветаевой [190 КБ].

     • Русские песни, романсы, исполнители [360 КБ].

     • Живопись, музыка, клипы, видео [20 КБ].

     • Записки придурка [50 КБ].




Александр Асвир


АНТОЛОГИЯ
РУССКОЙ ПОЭЗИИ



 


 


ОТ СОСТАВИТЕЛЯ

Зачем сухарю-философу нужна поэзия? Быть может затем, что им, как и всяким человеком, одновременно правят и чувства и разум? А может он смутно осознает, что в основе всех его высокоумных рассуждений лежит примитивное «нравится – не нравится»? Или философ надеется научиться у поэта точности и лаконичности выражения своих мыслей? Кто знает? Во всяком случае, каждый мало-мальски образованный носитель языка должен иметь свой минимум поэтических текстов. Философу, несомненно, близки вечные темы поэзии – любовь и смерть, надежды людей и их тщетность, безысходность их бытия и поиск его смысла. Вот уже несколько тысячелетий, с тех пор как мы осознали себя людьми, волны нашей любви, жалости, сострадания разбиваются о мрачный берег небытия. Человек пытается обнаружить в этом огромном, равнодушном и безжалостном мире некую космическую справедливость. Из тьмы веков до нас дошла таинственно-загадочная фраза Гераклита: «Все вещи виновны и каждая понесет за это заслуженное наказание». Так в чём же наша вина и какой Закон мы нарушили? Возможно, он в том, что чем выше ты поднялся над окружающей тебя природой, тем больнее падать? Ведь недаром в Писании сказано: «Всяк возвышающий себя унижен будет». Или дело здесь в чём-то ином? Может быть, наша свобода – это возможность нарушить некий вселенский Закон (и понести за это наказание)? Я не знаю, и потому здесь лучше поставить многоточие… Пласт русской поэзии поистине огромен, и те стихи, которые представлены на этой странице, лишь его очень маленькая частичка. Их подбор, во многом случайный и субъективный, дает повод для неизбежной, хотя и вполне справедливой критики. Впрочем, судите сами. Благодарю Лилит Николаевну Козлову за идею создания этого сборника и Георгия Николаевича Алмаева за предоставленные материалы и ценные замечания. Прошу любезного согласия владельцев авторских прав на публикацию принадлежащих им текстов. В случае каких-либо возражений, они будут немедленно удалены.

Александр Асвир
19.1.2008.

Предложения, советы, вопросы, замечания, возражения, критику, претензии
посылайте на e-mail

 


СОДЕРЖАНИЕ СТРАНИЦЫ


ГАВРИИЛ ДЕРЖАВИН (1743–1816)
АЛЕКСАНДР ПУШКИН (1799–1837)
МИХАИЛ ЛЕРМОНТОВ (1814–1841)
ИВАН КОЗЛОВ (1779–1840)
АЛЕКСЕЙ КОЛЬЦОВ (1809–1842)
НЕСТОР КУКОЛЬНИК (1809–1868)
НИКОЛАЙ ЯЗЫКОВ (1803–1847)
ФЕДОР ТЮТЧЕВ (1803–1873)
ЕВГЕНИЙ ГРЕБЁНКА (1812–1848)
ИВАН НИКИТИН (1824–1851)
НИКОЛАЙ ОГАРЁВ (1813–1877)
АФАНАСИЙ ФЕТ (1820–1892)
ИВАН ТУРГЕНЕВ (1818–1883)
ВАСИЛИЙ КУРОЧКИН (1831–1875)
ЯКОВ ПОЛОНСКИЙ (1819–1898)
АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ (1817–1875)
НИКОЛАЙ НЕКРАСОВ (1821–1878)
ИВАН СУРИКОВ (1841–1880)
ВАСИЛИЙ ЧУЕВСКИЙ (?)
АЛЕКСАНДР АПУХТИН (1840–1893)
ВЛАДИМИР СОЛОВЬЁВ (1853–1900)
ИННОКЕНТИЙ АННЕНСКИЙ (1855–1909)
ФЁДОР СОЛОГУБ (1863–1927)
ВАЛЕРИЙ БРЮСОВ (1873–1924)
ИВАН БУНИН (1870–1953)
ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН (1887–1941)
КОНСТАНТИН БАЛЬМОНТ (1867–1942)

 ПОЭЗИЯ И ПРОЗА РЕВОЛЮЦИЙ
ДМИТРИЙ ДАВЫДОВ (1811–1888)
МАКСИМ ГОРЬКИЙ (1868–1936)
САША ЧЕРНЫЙ (1880–1932)
ДЕМЬЯН БЕДНЫЙ (1883–1945)
НЕИЗВЕСТНЫЕ И МАЛОИЗВЕСТНЫЕ АВТОРЫ
МАКСИМИЛИАН ВОЛОШИН (1877–1932)

АЛЕКСАНДР БЛОК (1880–1921)
НИКОЛАЙ ГУМИЛЕВ (1886–1921)
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН (1895–1925)
ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ (1891–1938)
МАРИНА ЦВЕТАЕВА (1892–1941)
БОРИС ПАСТЕРНАК (1890–1960)
АННА АХМАТОВА (1889–1966)
САМУИЛ МАРШАК (1887–1964)
НАТАЛИЯ КРАНДИЕВСКАЯ (1888–1963)
ПАВЕЛ РАДИМОВ (1887–1967)

 ПЕРВЫЕ СОВЕТСКИЕ ПОЭТЫ
МИХАИЛ СВЕТЛОВ (1903–1964)
МИХАИЛ ИСАКОВСКИЙ (1900–1973)
ВАСИЛИЙ ЛЕБЕДЕВ–КУМАЧ (1898–1949)
АЛЕКСЕЙ СУРКОВ (1889–1983)
ВЛАДИМИР АГАТОВ (1901–1967)
ЛЕВ ОШАНИН (1912–1996)
АЛЕКСЕЙ ФАТЬЯНОВ (1919–1959)
РАСУЛ ГАМЗАТОВ (1923–2003)
ВЛАДИМИР ХАРИТОНОВ (1920–1981)
КОНСТАНТИН СИМОНОВ (1915–1979)
ПАВЕЛ ШУБИН (1914–1951)
СЕРГЕЙ МИХАЛКОВ (1913–2009)

НИКОЛАЙ ЗАБОЛОЦКИЙ (1903–1958)
ВАРЛАМ ШАЛАМОВ (1907–1982)
АРСЕНИЙ ТАРКОВСКИЙ (1907–1989)
ВЕРОНИКА ТУШНОВА (1911–1965)
ЯРОСЛАВ СМЕЛЯКОВ (1913–1972)
СЕРГЕЙ ОСТРОВОЙ (1911–2005)
ГЛЕБ АКУЛОВ (1916–1941)
МИХАИЛ МАТУСОВСКИЙ (1915–1990)
ДАВИД САМОЙЛОВ (1920–1990)
ЮЛИЯ ДРУНИНА (1924–1991)
БОРИС ЧИЧИБАБИН (1923–1994)
ЕВГЕНИЙ ВИНОКУРОВ (1925–1993)
НИКОЛАЙ ДОБРОНРАВОВ (р. 1928)
КОНСТАНТИН ВАНШЕНКИН (1925–2012)
НИКОЛАЙ ДОРИЗО (1923–2011)
АНДРЕЙ ШМУЛЬЯН (1896–1975)
МИХАИЛ ТАНИЧ (1923–2008)
БУЛАТ ОКУДЖАВА (1924–1997)
ЭЛЬДАР РЯЗАНОВ (р. 1927)

ДМИТРИЙ СУХАРЕВ (р. 1930)
ЛЕОНИД ДЕРБЕНЁВ (1931–1995)
ЛЕОНИД ЗАВАЛЬНЮК (1931–2010)
ИГОРЬ ШАФЕРАН (1932–1994)
ЕВГЕНИЙ ЕВТУШЕНКО (р. 1933)
РОБЕРТ РОЖДЕСТВЕНСКИЙ (1932–1994)
ЮРИЙ ВИЗБОР (1934–1984)
ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ (1938–1980)
ЮННА МОРИЦ (р.1937)
БЕЛЛА АХМАДУЛИНА (1937–2010)
ИОСИФ БРОДСКИЙ (1940–1996)
ИГОРЬ ЖДАНОВ (1937–2005)
ВИКТОР ПИЦМАН (р. 1951)
ВИКТОР МАЛАХОВ (р. 1951)
АЛЕКСАНДР РОЗЕНБАУМ (р. 1951)
АНДРЕЙ МАКАРЕВИЧ (р. 1954)
ЮРИЙ ЛОЗА (р. 1954)
ИГОРЬ НИКОЛАЕВ (р. 1960)
МАКСИМ ЛЕОНИДОВ (р. 1962)
ТАТЬЯНА СНЕЖИНА (1972–1995)
ЛИЛИТ КОЗЛОВА (р. 1947)
ВЕРА ПОЛОЗКОВА (р. 1986)




 



ГАВРИИЛ ДЕРЖАВИН
(1743–1816)


Река времён в своём стремленьи
Уносит все дела людей
И топит в пропасти забвенья
Народы, царства и царей.
А если что и остаётся,
Чрез звуки лиры и трубы,
То вечности жерлом пожрётся
И общей не уйдёт судьбы!



АЛЕКСАНДР ПУШКИН
(1799–1837)


Рисунок
Нади Рушевой
(1952–1969)


К ЧААДАЕВУ
Любви, надежды, тихой славы
Недолго тешил нас обман,
Исчезли юные забавы,
Как сон, как утренний туман;
Но в нас горит еще желанье,
Под гнетом власти роковой
Нетерпеливою душой
Отчизны внемлем призыванье.
Мы ждем с томленьем упованья
Минуты вольности святой,
Как ждет любовник молодой
Минуты верного свиданья.
Пока свободою горим,
Пока сердца для чести живы,
Мой друг, отчизне посвятим
Души прекрасные порывы!
Товарищ, верь: взойдет она,
Звезда пленительного счастья,
Россия вспрянет ото сна,
И на обломках самовластья
Напишут наши имена!
1818


ТЕЛЕГА ЖИЗНИ
Хоть тяжело подчас в ней бремя,
Телега на ходу легка;
Ямщик лихой, седое время,
Везёт, не слезет с облучка.

С утра садимся мы в телегу;
Мы рады голову сломать
И, презирая лень и негу,
Кричим: пошел! . . . . .

Но в полдень нет уж той отваги;
Порастрясло нас; нам страшней
И косогоры и овраги;
Кричим: полегче, дуралей!

Катит по-прежнему телега;
Под вечер мы привыкли к ней
И дремля едем до ночлега,
А время гонит лошадей.
1823


* * *
Свободы сеятель пустынный,
Я вышел рано, до звезды;
Рукою чистой и безвинной
В порабощенный бразды
Бросать живительное семя –
Но потерял я только время,
Благие мысли и труды…

Паситесь, мирные народы!
Вас не разбудит чести клич.
К чему стадам дары свободы?
Их должно резать или стричь.
Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да бич.
1823


ЭПИГРАММА
Охотник до журнальной драки,
Сей усыпительный зоил
Разводит опиум чернил
Слюною бешеной собаки.
1924


ЗИМНИЙ ВЕЧЕР
Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя;
То, как зверь, она завоет,
То заплачет, как дитя,
То по кровле обветшалой
Вдруг соломой зашумит,
То, как путник запоздалый,
К нам в окошко застучит.

Наша ветхая лачужка
И печальна, и темна.
Что же ты, моя старушка,
Приумолкла у окна?
Или бури завываньем
Ты, мой друг, утомлена,
Или дремлешь под жужжаньем
Своего веретена.

Выпьем, добрая подружка
Бедной юности моей,
Выпьем с горя; где же кружка?
Сердцу будет веселей.
Спой мне песню, как синица
Тихо за морем жила;
Спой мне песню, как девица
За водой поутру шла.

Буря мглою небо кроет,
Вихри снежные крутя;
То, как зверь, она завоет,
То заплачет, как дитя.
Выпьем, добрая подружка
Бедной юности моей,
Выпьем с горя; где же кружка?
Сердцу будет веселей.
1825


* * *
Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.

В томленьях грусти безнадежной,
В тревогах шумной суеты,
Звучал мне долго голос нежный
И снились милые черты.

Шли годы. Бурь порыв мятежный
Рассеял прежние мечты,
И я забыл твой голос нежный,
Твои небесные черты.

В глуши, во мраке заточенья
Тянулись тихо дни мои
Без божества, без вдохновенья,
Без слез, без жизни, без любви.

Душе настало пробужденье:
И вот опять явилась ты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.

И сердце бьется в упоенье,
И для него воскресли вновь
И божество, и вдохновенье,
И жизнь, и слезы, и любовь.
1825


* * *
Если жизнь тебя обманет,
Не печалься, не сердись!
В день уныния смирись:
День веселья, верь, настанет.

Сердце в будущем живет;
Настоящее уныло:
Всё мгновенно, всё пройдет;
Что пройдет, то будет мило.
1825


ВАКХИЧЕСКАЯ ПЕСНЯ
Что смолкнул веселия глас?
Раздайтесь вакхальны припевы!
Да здравствуют нежные девы
И юные жены, любившие нас!
Полнее стакан наливайте!
На звонкое дно
В густое вино
Заветные кольца бросайте!

Подымем стаканы, содвинем их разом!
Да здравствуют музы, да здравствует разум!
Ты, солнце святое, гори!
Как эта лампада бледнеет
Пред ясным восходом зари,
Так ложная мудрость мерцает и тлеет
Пред солнцем бессмертным ума.
Да здравствует солнце, да скроется тьма!
1825


19 ОКТЯБРЯ
Роняет лес багряный свой убор,
Сребрит мороз увянувшее поле,
Проглянет день как будто поневоле
И скроется за край окружных гор.
Пылай камин в моей пустынной келье;
А ты, вино, осенней стужи друг,
Пролей мне в грудь отрадное похмелье,
Минутное забвенье горьких мук.
<…>
Я пью один, и на брегах Невы
Меня друзья сегодня именуют…
Но многие ль из вас и там пируют?
Еще кого не досчитались вы?
Кто изменил пленительной привычке?
Кого от вас увлек холодный свет?
Чей глас умолк на братской перекличке?
Кто не пришел? Кого меж вами нет?
<…>
Друзья мои, прекрасен наш союз!
Он, как душа, неразделим и вечен –
Неколебим, свободен и беспечен,
Срастался он под сенью дружных муз.
Куда бы нас не бросила судьбина
И счастие куда б ни повело,
Всё те же мы: нам целый мир чужбина;
Отечество нам Царское Село
<…>
Служенье муз не терпит суеты;
Прекрасное должно быть величаво:
Но юность нам советует лукаво,
И шумные нас радуют мечты…
Опомнимся – но поздно! и уныло
Глядим назад, следов не видя там.
Скажи, Вильгельм, не толь и с нами было,
Мой брат родной по музе, по судьбам?
<…>
1825


ДВИЖЕНИЕ
Движенья нет, сказал мудрец брадатый.
Другой смолчал и стал пред ним ходить.
Сильнее бы не мог он возразить;
Хвалили все ответ замысловатый.
Но, господа, забавный случай сей
Другой пример на память мне приводит:
Ведь каждый день пред нами солнце ходит,
Однако ж прав упрямый Галилей.
1825


ЗИМНЯЯ ДОРОГА
Сквозь волнистые туманы
Пробирается луна,
На печальные поляны
Льет печально свет она.

По дороге зимней, скучной
Тройка борзая бежит,
Колокольчик однозвучный
Утомительно гремит.

Что-то слышится родное
В долгих песнях ямщика;
То разгулье удалое,
То сердечная тоска…

Ни огня, ни черной хаты,
Глушь и снег… Навстречу мне
Только версты полосаты
Попадаются одне…

Скучно, грустно… Завтра, Нина,
Завтра к милой возвратясь,
Я забудусь у камина,
Загляжусь не наглядясь.

Звучно стрелка часовая
Мерный круг свой совершит,
И докучных удаляя,
Полночь нас не разлучит.

Грустно, Нина: путь мой скучен,
Дремля, смолкнул мой ямщик,
Колокольчик однозвучен,
Отуманен лунный лик.
1826


ПОСЛЕДНЕЕ СТИХОТВОРЕНИЕ
ЛЕНСКОГО
Куда, куда вы удалились,
Весны моей златые дни?
Что день грядущий мне готовит?
Его мой взор напрасно ловит,
В глубокой мгле таится он.
Нет нужды; прав судьбы закон.
Паду ли я, стрелой пронзенный,
Иль мимо пролетит она,
Всё благо: бдения и сна
Приходит час определенный;
Благословен и день забот,
Благословен и тьмы приход!
1826(?)


ПРИЗНАНИЕ
Я вас люблю – хоть и бешусь,
Хоть это труд и стыд напрасный,
И в этой глупости несчастной
У ваших ног я признаюсь!
Мне не к лицу и не по летам…
Пора, пора мне быть умней!
Но узнаю по всем приметам
Болезнь любви в душе моей!
Без вас мне скучно, – я зеваю;
При вас мне грустно, – я терплю;
И, мочи нет, сказать желаю,
Мой ангел, как я вас люблю!
<…>
Алина! сжальтесь надо мною,
Не смею требовать любви:
Быть может, за грехи мои,
Мой ангел, я любви не стою!
Но притворитесь! Этот взгляд
Всё может выразить так чудно!
Ах, обмануть меня не трудно!..
Я сам обманываться рад!
1826


ПРОРОК
Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился,
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился;
Перстами легкими как сон
Моих зениц коснулся он:
Отверзлись вещие зеницы,
Как у испуганной орлицы.
Моих ушей коснулся он,
И их наполнил шум и звон:
И внял я неба содроганье,
И горний ангелов полет,
И гад морских подводный ход,
И дольней лозы прозябанье.
И он к устам моим приник,
И вырвал грешный мой язык,
И празднословный и лукавый,
И жало мудрыя змеи
В уста замершие мои
Вложил десницею кровавой.
И он мне грудь рассек мечом,
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.
Как труп в пустыне я лежал,
И бога глас ко мне воззвал:
«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,
Исполнись волею моей,
И обходя моря и земли,
Глаголом жги сердца людей».
1826


СТАНСЫ
В надежде славы и добра
Гляжу вперед я без боязни:
Начало славных дней Петра
Мрачили мятежи и казни.

Но правдой он привлек сердца,
Но нравы укротил наукой,
И был от буйного стрельца
Пред ним отличен Долгорукий.

Самодержавною рукой
Он смело сеял просвещенье,
Не презирал страны родной:
Он знал ее предназначенье.

То академик, то герой,
То мореплаватель, то плотник,
Он всеобъемлющей душой
На троне вечный был работник.

Семейным сходством будь же горд;
Во всём будь пращуру подобен:
Как он неутомим и тверд,
И памятью, как он, незлобен.
1826


ПОЭТ
Пока не требует поэта
К священной жертве Аполлон,
В заботах суетного света
Он малодушно погружен;
Молчит его святая лира;
Душа вкушает хладный сон,
И меж детей ничтожных мира,
Быть может, всех ничтожней он.

Но лишь божественный глагол
До слуха чуткого коснется,
Душа поэта встрепенется,
Как пробудившийся орел.
Тоскует он в забавах мира,
Людской чуждается молвы,
К ногам народного кумира
Не клонит гордой головы
<…>
1827


19 ОКТЯБРЯ 1827
Бог помощь вам, друзья мои,
В заботах жизни, царской службы,
И на пирах разгульной дружбы,
И в сладких таинствах любви!

Бог помощь вам, друзья мои,
И в бурях, и в житейском горе,
В краю чужом, в пустынном море,
И в мрачных пропастях земли!
1827


* * *
Во глубине сибирских руд
Храните гордое терпенье,
Не пропадет ваш скорбный труд
И дум высокое стремленье.

Несчастью верная сестра,
Надежда в мрачном подземелье
Разбудит бодрость и веселье,
Придет желанная пора:

Любовь и дружество до вас
Дойдут сквозь мрачные затворы,
Как в ваши каторжные норы
Доходит мой свободный глас.

Оковы тяжкие падут,
Темницы рухнут – и свобода
Вас примет радостно у входа,
И братья меч вам отдадут.
1827


АРИОН
Нас было много на челне;
Иные парус напрягали,
Другие дружно упирали
В глубь мощны веслы. В тишине
На руль склонясь, наш кормщик умный
В молчаньи правил грузный челн;
А я – беспечной веры полн, –
Пловцам я пел… Вдруг лоно волн
Измял с налету вихорь шумный…
Погиб и кормщик и пловец! –
Лишь я, таинственный певец,
На землю выброшен грозою,
Я гимны прежние пою
И ризу влажную мою
Сушу на солнце под скалою.
1827


ТЫ И ВЫ
Пустое вы сердечным ты
Она, обмолвясь, заменила
И все счастливые мечты
В душе влюбленной возбудила.
Пред ней задумчиво стою,
Свести очей с нее нет силы;
И говорю ей: как вы милы!
И мыслю: как тебя люблю!
1828


* * *
Дар напрасный, дар случайный,
Жизнь, зачем ты мне дана?
Иль зачем судьбою тайной
Ты на казнь осуждена?

Кто меня враждебной властью
Из ничтожества воззвал,
Душу мне наполнил страстью,
Ум сомненьем взволновал?..

Цели нет передо мною:
Сердце пусто, празден ум,
И томит меня тоскою
Однозвучный жизни шум.
1828


САПОЖНИК
Картину раз высматривал сапожник
И в обуви ошибку указал;
Взяв тотчас кисть, исправился художник.
Вот подбочась сапожник продолжал:
«Мне кажется, лицо немножко криво…
А эта грудь не слишком ли нага?»…
Тут Апеллес прервал нетерпеливо:
«Суди, дружок, не выше сапога!»

Есть у меня приятель на примете:
Не ведаю в каком бы он предмете
Был знатоком, хоть строг он на словах,
Но черт его несет судить о свете:
Попробуй он судить о сапогах!
1829


АНЧАР
В пустыне чахлой и скупой,
На почве зноем раскаленной,
Анчар, как грозные часовой,
Стоит один во всей вселенной.

Природа жаждущих степей
Его в день гнева породила
И зелень мертвую ветвей
И корни ядом напоила.

Яд каплет сквозь его кору,
К полудню растопясь от зною,
И застывает ввечеру
Густой прозрачною смолою.

К нему и птица не летит,
И тигр нейдет – лишь вихорь черный
На древо смерти набежит
И мчится прочь уже тлетворный.

И если туча оросит,
Блуждая, лист его дремучий
С его ветвей, уж ядовит,
Стекает дождь в песок горючий.

Но человека человек
Послал к анчару властным взглядом,
И тот послушно в путь потек
И к утру возвратился с ядом.

Принес от смертную смолу
Да ветвь с увядшими листами,
И пот по бледному челу
Струился хладными ручьями;

Принес – и ослабел и лег
Под сводом шалаша на лыки,
И умер бедный раб у ног
Непобедимого владыки.

А князь тем ядом напитал
Свои послушливые стрелы
И с ними гибель разослал
К соседям в чуждые пределы.
1828


* * *
О, сколько нам открытий чудных
Готовит просвещенья дух
И опыт, сын ошибок трудных,
И гений, парадоксов друг,
И случай, бог-изобретатель.
1829


* * *
Я вас любил: любовь еще, быть может,
В душе моей угасла не совсем;
Но пусть она вас больше не тревожит,
Я не хочу печалить вас ничем.
Я вас любил безмолвно, безнадежно,
То робостью, то ревностью томим;
Я вас любил так искренне, так нежно,
Как дай вам Бог любимой быть другим.
1829


* * *
На холмах Грузии лежит ночная мгла;
Шумит Арагва предо мною.
Мне грустно и легко; печаль моя светла;
Печаль моя полна тобою.
Тобой, одной тобой… Унынья моего
Ничто не мучит, не тревожит,
И сердце вновь горит и любит – оттого,
Что не любить оно не может.
1829


КАЛМЫЧКЕ
Прощай, любезная калмычка!
Чуть-чуть, назло моих затей,
Меня похвальная привычка
Не увлекла среди степей
Вслед за кибиткою твоей.
Твои глаза, конечно, узки,
И плосок нос, и лоб широк
Ты не лепечешь по-французски,
И шелком не сжимаешь ног,
<…>
Галоп не прыгаешь в собранье…
Что нужды? – Ровно полчаса,
Пока коней мне запрягали,
Мне ум и сердце занимали
Твой взор и дикая краса.
Друзья! не всё ль одно и то же:
Забыться праздною душой
В блестящем зале, в модной ложе
Или в кибитке кочевой?
1829


* * *
Зима. Что делать нам в деревне? Я встречаю
Слугу, несущего мне утром чашку чаю,
Вопросами: тепло ль? утихла ли метель?
Пороша есть иль нет? и можно ли постель
Покинуть для седла, иль лучше до обеда
Возиться с старыми журналами соседа?
Пороша. Мы встаем и тотчас на коня,
И рысью по полю при первом свете дня;
Глядим на белый снег прилежными глазами;
Кружимся, рыскаем и поздней уж порой,
Двух зайцев протравив, являемся домой.
Куда как весело! Вот вечер: вьюга воет;
Свеча темно горит; стесняясь, сердце ноет;
По капле, медленно глотаю скуки яд.
Читать хочу; глаза над буквами скользят
А мысли далеко… Я книгу закрываю;
Беру перо, сижу; насильно вырываю
У музы дремлющей несвязные слова.
Ко звуку звук нейдет… Теряю все права
Над рифмою, над моей прислужницею странной:
Стих вяло тянется, холодный и туманный.
Усталый, с лирою я прекращаю спор.
<…>
Тоска! Так день за днем идет в уединенье!
Но если под вечор в печальное селенье,
Когда за шашками сижу я в уголке,
Приедет издали в кибитке иль возке
Нежданная семья: старушка, две девицы
(Две белокурые, две стройные сестрицы), –
Как оживляется глухая сторона!
Как жизнь, о боже мой, становится полна!
Сначала косвенно-внимательные взоры,
Потом слов несколько, потом и разговоры,
А там и дружный смех, и песни вечерком,
И вальсы резвые, и шепот за столом,
И взоры томные, и ветренные речи,
На узкой лестнице замедленные встречи;
И дева в сумерки выходит на крыльцо:
Открыты шея, грудь, и вьюга ей в лицо!
Но бури севера не вредны русской розе.
Как жарко поцелуй пылает на морозе!
Как дева русская свежа в пыли снегов!
1829


ЗИМНЕЕ УТРО
Мороз и солнце; день чудесный!
Еще ты дремлешь, друг прелестный –
Пора, красавица, проснись:
Открой сомкнуты негой взоры,
Навстречу северной Авроры
Звездою севера явись!

Вечор, ты помнишь, вьюга злилась,
На мутном небе мгла носилась;
Луна, как бледное пятно,
Сквозь тучи мрачные желтела,
И ты печальная сидела –
А нынче… погляди в окно:

Под голубыми небесами
Великолепными коврами,
Блестя на солнце, снег лежит;
Прозрачный лес один чернеет,
И ель сквозь иней зеленеет,
И речка подо льдом блестит.
<…>
1829


* * *
Брожу ли я вдоль улиц шумных,
Вхожу ли в многолюдный храм,
Сижу ль меж юношей безумных,
Я предаюсь моим мечтам.

Я говорю: промчатся годы,
И сколько здесь ни видно нас,
Мы все сойдем под вечны своды –
И чей-нибудь уж близок час.

Гляжу ль на дуб уединенный,
Я мыслю: патриарх лесов
Переживет мой век забвенный,
Как пережил он век отцов.

Младенца ль милого ласкаю,
Уже я думаю: прости!
Тебе я место уступаю:
Мне время тлеть, тебе цвести.

День каждый, каждую годину
Привык я думой провожать,
Грядущей смерти годовщину
Меж них стараясь угадать.

И где мне смерть пошлет судьбина?
В бою ли, в странствии, в волнах?
Или соседняя долина
Мой примет охладелый прах?

И хоть бесчувственному телу
Равно повсюду истлевать,
Но ближе к милому пределу
Мне всё б хотелось почивать.

И пусть у гробового входа
Младая будет жизнь играть,
И равнодушная природа
Красою вечною сиять.
1829


ГИМН ЧУМЕ
Когда могущая Зима,
Как бодрый вождь, ведёт сама
На нас косматые дружины
Своих морозов и снегов,
Навстречу ей трещат камины,
И весел зимний жар пиров.

Царица грозная, Чума
Теперь идет на нас сама
И льстится жатвою богатой;
И к нам в окошко день и ночь
Стучит могильною лопатой…
Что делать нам? и чем помочь?

Как от проказницы Зимы,
Запрёмся также от Чумы!
Зажжем огни, нальем бокалы,
Утопим весело умы
И, заварив пиры да балы,
Восславим царствие Чумы.

Есть упоение в бою,
У бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы.

Всё, всё, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья –
Бессмертья, может быть, залог!
И счастлив тот, кто средь волненья
Их обретать и ведать мог.

Итак, – хвала тебе, Чума!
Нам не страшна могилы тьма,
Нас не смутит твое призванье!
Бокалы пеним дружно мы
И девы-розы пьем дыханье, –
Быть может… полное Чумы!
1830


ПОЭТУ
Поэт! не дорожи любовию народной.
Восторженных похвал пройдет минутный шум;
Услышишь суд глупца и смех толпы холодной,
Но ты останься тверд, спокоен и угрюм.

Ты царь: живи один. Дорогою свободной
Иди, куда влечёт тебя свободный ум,
Усовершенствуя плоды любимых дум,
Не требуя наград за подвиг благородный.

Они в самом тебе. Ты сам свой высший суд;
Всех строже оценить умеешь ты свой труд.
Ты им доволен ли, взыскательный художник?

Доволен? Так пускай толпа его бранит
И плюет на алтарь, где твой огонь горит,
И в детской резвости колеблет твой треножник.
1830


* * *
Когда в объятия мои
Твой стройный стан я заключаю
И речи нежные любви
Тебе с восторгом расточаю,
Безмолвно, от стесненных рук
Освобождая стан свой гибкой,
Ты отвечаешь, милый друг,
Мне недоверчивой улыбкой;
Прилежно в памяти храня
Измен печальные преданья,
Ты без участья и вниманья
Уныло слушаешь меня…
Кляну коварные старанья
Преступной юности моей
И встреч условных ожиданья
В садах, в безмолвии ночей.
Кляну речей любовный шепот,
Стихов таинственный напев,
И ласки легковерных дев,
И слезы их, и поздний ропот.
1830


МАДОННА
Не множеством картин старинных мастеров
Украсить я всегда желал свою обитель,
Чтоб суеверно им дивился посетитель,
Внимая важному сужденью знатоков.

В простом углу моем, средь медленных трудов,
Одной картины я желал быть вечно зритель,
Одной: чтоб на меня с холста, как с облаков,
Пречистая смотрела и спаситель –

Она с величием, он с разумом в очах –
Взирали кроткие во славе и в лучах,
Одни, без ангелов, под пальмою Сиона.

Исполнились мои желания. Творец
Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,
Чистейшей прелести чистейший образец.
1830


* * *
Что в имени тебе моем?
Оно умрет, как звук печальный
Волны, плеснувшей в берег дальний,
Как звук ночной в лесу глухом.

Оно на памятном листке
Оставит мертвый след, подобный
Узору надписи надгробной
На непонятном языке.

Что в нём? Забытое давно
В волненьях новых и мятежных,
Твоей душе не даст оно
Воспоминаний чистых, нежных.

Но в день печали, в тишине,
Произнеси его тоскуя;
Скажи: есть память обо мне,
Есть в мире сердце, где живу я…
1830


ЭЛЕГИЯ
Безумных лет угасшее веселье
Мне тяжело, как смутное похмелье.
Но, как вино – печаль минувших дней
В моей душе чем старе, тем сильней.
Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе
Грядущего волнуемое море.

Но не хочу, о други, умирать;
Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;
И ведаю, мне будут наслажденья
Меж горестей, забот и треволненья.
Порой опять гармонией упьюсь,
Над вымыслом слезами обольюсь,
И может быть – на мой закат печальный
Блеснёт любовь улыбкою прощальной.
1830


* * *
Да будет проклят правды свет,
Когда посредственности хладной,
Завистливой, к соблазну жадной,
Он угождает праздно! – Нет!
Тьмы низких истин мне дороже
Нас возвышающий обман...
1830


СТИХИ, СОЧИНЕННЫЕ НОЧЬЮ
ВО ВРЕМЯ БЕССОННИЦЫ
Мне не спится, нет огня;
Всюду мрак и сон докучный.
Ход часов лишь однозвучный
Раздается близ меня.
Парки бабье лепетанье,
Спящей ночи трепетанье,
Жизни мышья беготня…
Что тревожишь ты меня?
Что ты значишь, скучный шёпот?
Укоризна или ропот
Мной утраченного дня?
От меня чего ты хочешь?
Ты зовешь или пророчишь?
Я понять тебя хочу,
Смысла я в тебе ищу…
1830


ТРУД
Миг вожделенный настал: окончен мой труд многолетний.
Что ж непонятная грусть тайно тревожит меня?
Или, свой подвиг свершив, я стою, как поденщик ненужный,
Плату приявший свою, чуждый работе другой?
Или жаль мне труда, молчаливого спутника ночи,
Друга Авроры златой, друга пенатов святых?
1832


* * *
Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит –
Летят за днями дни, и каждый час уносит
Частичку бытия, а мы с тобой вдвоем
Предполагаем жить… И глядь – как раз – умрем.
На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля –
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальнюю трудов и чистых нег.
1834


* * *
Юношу, горько рыдая, ревнивая дева бранила;
К ней на плечо преклонен, юноша вдруг задремал.
Дева тотчас умолкла, сон его легкий лелея,
И улыбалась ему, тихие слезы лия.
1835


<…>
Зачем крутится ветр в овраге,
Подъемлет лист и пыль несёт,
Когда корабль в недвижной влаге
Его дыханья жадно ждёт?
Зачем от гор и мирных башен
Летит орел, тяжел и страшен,
На черный пень? Спроси его.
Зачем арапа своего
Младая любит Дездемона,
Как месяц любит ночи мглу?
Затем, что ветру и орлу,
И сердцу девы нет закона.
1835(?)


ЗОЛОТО И БУЛАТ
«Всё мое», – сказало злато;
«Всё мое», – сказал булат.
«Всё куплю», – сказало злато;
«Всё возьму», – сказал булат.
1836


ПАМЯТНИК
Я памятник воздвиг себе нерукотворный,
К нему не зарастет народная тропа,
Вознесся выше он главою непокорной
Александрийского столпа.

Нет, весь я не умру – душа в заветной лире
Мой прах переживет и тленье убежит –
И славен буду я, доколь в подлунном мире
Жив будет хоть еще один пиит.

Слух обо мне пройдет по всей Руси великой,
И назовет меня всяк сущий в ней язык,
И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой
Тунгус, и друг степей калмык.

И долго буду тем любезен я народу,
Что чувства добрые я лирой пробуждал,
Что в мой жестокий век восславил я Свободу
И милость к падшим призывал.

Веленью божию, о муза, будь послушна,
Обиды не страшась, не требуя венца,
Хвалу и клевету приемли равнодушно
И не оспоривай глупца.
1836



МИХАИЛ ЛЕРМОНТОВ
(1814–1841)


* * *
Стыдить глупца, шутить над дураком
И спорить с женщиной, – всё то же,
Что черпать воду решетом:
От сих троих избавь нас, боже!..
1829


СЧАСТЛИВЫЙ МИГ
Не робей, краса младая, –
Ты со мной наедине;
Стыд ненужный отгоняя,
Подойди – дай руку мне.
Не тепла твоя светлица,
Не мягка постель твоя,
Но к устам твоим, девица,
Я прильну – согреюсь я.

От нескромного невежды
Занавесь окно платком;
Ну, – скидай свои одежды,
Не упрямься, мы вдвоем;
На пирах, за полной чашей,
Я клянусь, не раскажу
О взаимной страсти нашей;
Так скорей же... я дрожу.

О! как полны, как прекрасны
Груди жаркие твои,
Как упруги, сладострастны
Пред мгновением любви;
Вот и маленькая ножка,
Вот и чудный гибкий стан,
Под сорочкой лишь немножко
Прячешь ты свой талисман.

Полон сладким ожиданьем
Я лишь взор питаю свой;
Ты сама, горя желаньем,
Призовешь меня рукой;
И тогда душа забудет
Всё, что в муку ей дано,
И от счастья нас разбудит
Истощение одно.
1831


ПАРУС
Белеет парус одинокий
В тумане моря голубом!..
Что ищет он в стране далекой?
Что кинул он в краю родном?..

Играют волны – ветер свищет,
И мачта гнется и скрипит…
Увы! он счастия не ищет,
И не от счастия бежит!

Под ним струя светлей лазури,
Над ним луч солнца золотой…
А он, мятежный, ищет бури,
Как будто в бурях есть покой!
1832


СМЕРТЬ ПОЭТА
Погиб поэт! – невольник чести –
Пал, оклеветанный молвой,
С свинцом в груди и жаждой мести,
Поникнув гордой головой!..
Не вынесла душа поэта
Позора мелочных обид,
Восстал он против мнений света
Один, как прежде... и убит!

Убит!.. к чему теперь рыданья,
Пустых похвал ненужный хор
И жалкий лепет оправданья?
Судьбы свершился приговор!
Не вы ль сперва так злобно гнали
Его свободный, смелый дар
И для потехи раздували
Чуть затаившийся пожар?
Что ж? веселитесь... – он мучений
Последних вынести не мог:
Угас, как светоч, дивный гений,
Увял торжественный венок.

Его убийца хладнокровно
Навел удар... спасенья нет:
Пустое сердце бьется ровно.
В руке не дрогнул пистолет,
И что за диво?.. издалека,
Подобный сотням беглецов,
На ловлю счастья и чинов
Заброшен к нам по воле рока;
Смеясь, он дерзко презирал
Земли чужой язык и нравы;
Не мог щадить он нашей славы;
Не мог понять в сей миг кровавый,
На чтó он руку поднимал!..

И он убит – и взят могилой,
Как тот певец, неведомый, но милый,
Добыча ревности глухой,
Воспетый им с такою чудной силой,
Сраженный, как и он, безжалостной рукой.

Зачем от мирных нег и дружбы простодушной
Вступил он в этот свет, завистливый и душный
Для сердца вольного и пламенных страстей?
Зачем он руку дал клеветникам ничтожным,
Зачем поверил он словам и ласкам ложным,
Он, с юных лет постигнувший людей?..

И прежний сняв венок, – они венец терновый,
Увитый лаврами, надели на него:
Но иглы тайные сурово
Язвили славное чело;
Отравлены его последние мгновенья
Коварным шепотом насмешливых невежд,
И умер он – с напрасной жаждой мщенья,
С досадой тайною обманутых надежд.
Замолкли звуки чудных песен,
Не раздаваться им опять:
Приют певца угрюм и тесен,
И на устах его печать.
---
А вы, надменные потомки,
Известны подлостью прославленных отцов,
Пятою рабскою поправшие обломки
Игрою счастия обиженных родов!
Вы, жадною толпой стоящие у трона,
Свободы, Гения и Славы палачи!
Таитесь вы под сению закона,
Пред вами суд и правда – всё молчи!..
Но есть и божий суд, наперсники разврата!
Есть грозный судия: он ждет;
Он не доступен звону злата,
И мысли и дела он знает наперед.
Тогда напрасно вы прибегнете к злословью:
Оно вам не поможет вновь,
И вы не смоете всей вашей черной кровью
Поэта праведную кровь!
1837


ДУМА
Печально я гляжу на наше поколенье!
Его грядущее – иль пусто, иль темно,
Меж тем, под бременем познанья и сомненья,
В бездействии состарится оно.
Богаты мы, едва из колыбели,
Ошибками отцов и поздним их умом,
И жизнь уж нас томит, как ровный путь без цели,
Как пир на празднике чужом.

К добру и злу постыдно равнодушны,
В начале поприща мы вянем без борьбы;
Перед опасностью позорно-малодушны,
И перед властию – презренные рабы.
Так тощий плод, до времени созрелый,
Ни вкуса нашего не радуя, ни глаз,
Висит между цветов, пришлец осиротелый,
И час их красоты – его паденья час!

Мы иссушили ум наукою бесплодной,
Тая завистливо от ближних и друзей
Надежды лучшие и голос благородный
Неверием осмеянных страстей.
Едва касались мы до чаши наслажденья,
Но юных сил мы тем не сберегли,
Из каждой радости, бояся пресыщенья,
Мы лучший сок навеки извлекли.

Мечты поэзии, создания искусства
Восторгом сладостным наш ум не шевелят;
Мы жадно бережем в груди остаток чувства –
Зарытый скупостью и бесполезный клад.
И ненавидим мы, и любим мы случайно,
Ничем не жертвуя ни злобе, ни любви,
И царствует в душе какой-то холод тайный,
Когда огонь кипит в крови.
И предков скучны нам роскошные забавы,
Их добросовестный, ребяческий разврат;
И к гробу мы спешим без счастья и без славы,
Глядя насмешливо назад.

Толпой угрюмою и скоро позабытой,
Над миром мы пройдем без шума и следа,
Не бросивши векам ни мысли плодовитой,
Ни гением начатого труда.
И прах наш, с строгостью судьи и гражданина,
Потомок оскорбит презрительным стихом,
Насмешкой горькою обманутого сына
Над промотавшимся отцом.
1838


ПОЭТ
Отделкой золотой блистает мой кинжал;
Клинок надежный, без порока;
Булат его хранит таинственный закал –
Наследье бранного востока.

Наезднику в горах служил он много лет,
Не зная платы за услугу;
Не по одной груди провел он страшный след
И не одну порвал кольчугу.

Забавы он делил послушнее раба,
Звенел в ответ речам обидным.
В те дни была б ему богатая резьба
Нарядом чуждым и постыдным.

Он взят за Тереком отважным казаком
На хладном трупе господина,
И долго он лежал заброшенный потом
В походной лавке армянина.

Теперь родных ножон, избитых на войне,
Лишен героя спутник бедный;
Игрушкой золотой он блещет на стене –
Увы, бесславный и безвредный!

Никто привычною, заботливой рукой
Его не чистит, не ласкает,
И надписи его, молясь перед зарей,
Никто с усердьем не читает…
---
В наш век изнеженный не так ли ты, поэт,
Свое утратил назначенье,
На злато променял ту власть, которой свет
Внимал в немом благоговенье?

Бывало, мерный звук твоих могучих слов
Воспламенял бойца для битвы;
Он нужен был толпе, как чаша для пиров,
Как фимиам в часы молитвы.

Твой стих, как божий дух, носился над толпой;
И, отзвук мыслей благородных,
Звучал, как колокол на башне вечевой,
Во дни торжеств и бед народных.

Но скучен нам простой и гордый твой язык, –
Нас тешат блестки и обманы;
Как ветхая краса, наш ветхий мир привык
Морщины прятать под румяны…

Проснешься ль ты опять, осмеянный пророк?
Иль никогда на голос мщенья
Из золотых ножон не вырвешь свой клинок,
Покрытый ржавчиной презренья?
1838


ПОЭМА «ДЕМОН»
Восточная повесть
(с сокращениями)

ЧАСТЬ I

I
Печальный Демон, дух изгнанья,
Летал над грешною землей,
И лучших дней воспоминанья
Пред ним теснилися толпой;
Тex дней, когда в жилище света
Блистал он, чистый херувим,
Когда бегущая комета
Улыбкой ласковой привета
Любила поменяться с ним,
Когда сквозь вечные туманы,
Познанья жадный, он следил
Кочующие караваны
В пространстве брошенных светил;
Когда он верил и любил,
Счастливый первенец творенья!
Не знал ни злобы, ни сомненья,
И не грозил душе его
Веков бесплодных ряд унылый;
И много, много... и всего
Припомнить не имел он силы!

II
С тех пор отверженный блуждал
В пустыне мира без приюта:
Вослед за веком век бежал,
Как за минутою минута,
Однообразной чередой.
Ничтожной властвуя землей,
Он сеял зло без наслажденья.
Нигде искусству своему
Он не встречал сопротивленья –
И зло наскучило ему.

III
И над вершинами Кавказа
Изгнанник рая пролетал:
Под ним Казбек, как грань алмаза,
Снегами вечными сиял,
И, глубоко внизу чернея,
Как трещина, жилище змея,
Вился излучистый Дарьял,
И Терек, прыгая, как львица
С косматой гривой на хребте,
Ревел, – и дикий зверь и птица,
Кружась в лазурной высоте,
Глаголу вод его внимали;
И золотые облака
Из южных стран, издалека
Его на север провожали;
И скалы тесною толпой,
Таинственной дремоты полны,
Над ним склонялись головой,
Следя мелькающие волны;
И башни замков на скалах
Смотрели грозно сквозь туманы –
У врат Кавказа на часах
Сторожевые великаны!
И дик и чуден был вокруг
Весь божий мир; но гордый дух
Презрительным окинул оком
Творенье бога своего,
И на челе его высоком
Не отразилось ничего.

IV
И перед ним иной картины
Красы живые расцвели:
Роскошной Грузии долины
Ковром раскинулись вдали;
Счастливый, пышный край земли!
Столпообразные раины,
Звонко-бегущие ручьи
По дну из камней разноцветных,
И кущи роз, где соловьи
Поют красавиц, безответных
На сладкий голос их любви;
Чинар развесистые сени,
Густым венчанные плющом.
Пещеры, где палящим днем
Таятся робкие олени;
И блеск, и жизнь, и шум листов,
Стозвучный говор голосов,
Дыханье тысячи растений!
И полдня сладострастный зной,
И ароматною росой
Всегда увлаженные ночи,
И звезды, яркие, как очи,
Как взор грузинки молодой!..
Но, кроме зависти холодной,
Природы блеск не возбудил
В груди изгнанника бесплодной
Ни новых чувств, ни новых сил;
И всё, что пред собой он видел,
Он презирал иль ненавидел.

V
Высокий дом, широкий двор
Седой Гудал себе построил...
Трудов и слез он много стоил
Рабам послушным с давних пор.
С утра на скат соседних гор
От стен его ложатся тени.
В скале нарублены ступени;
Они от башни угловой
Ведут к реке, по ним мелькая,
Покрыта белою чадрой,
Княжна Тамара молодая
К Арагве ходит за водой.

VI
Всегда безмолвно на долины
Глядел с утеса мрачный дом;
Но пир большой сегодня в нём –
Звучит зурна, и льются вины –
Гудал сосватал дочь свою,
На пир он созвал всю семью.
На кровле, устланной коврами,
Сидит невеста меж подруг:
Средь игр и песен их досуг
Проходит. Дальними горами
Уж спрятан солнца полукруг;
В ладони мерно ударяя,
Они поют – и бубен свой
Берет невеста молодая.
И вот она, одной рукой
Кружа его над головой,
То вдруг помчится легче птицы,
То остановится, глядит –
И влажный взор ее блестит
Из-под завистливой ресницы;
То черной бровью поведет,
То вдруг наклонится немножко,
И по ковру скользит, плывет
Ее божественная ножка;
И улыбается она,
Веселья детского полна.
Но луч луны, по влаге зыбкой
Слегка играющий порой,
Едва ль сравнится с той улыбкой,
Как жизнь, как молодость живой.

VII
Клянусь полночною звездой,
Лучом заката и востока,
Властитель Персии златой
И ни единый царь земной
Не целовал такого ока;
Гарема брызжущий фонтан
Ни разу жаркою порою
Своей жемчужною росою
Не омывал подобный стан!
Еще ничья рука земная,
По милому челу блуждая,
Таких волос не расплела;
С тех пор как мир лишился рая,
Клянусь, красавица такая
Под солнцем юга не цвела.

VIII
В последний раз она плясала.
Увы! заутра ожидала
Ее, наследницу Гудала,
Свободы резвую дитя,
Судьба печальная рабыни,
Отчизна, чуждая поныне,
И незнакомая семья.
И часто тайное сомненье
Темнило светлые черты;
И были все ее движенья
Так стройны, полны выраженья,
Так полны милой простоты,
Что если б Демон, пролетая,
В то время на нее взглянул,
То, прежних братий вспоминая,
Он отвернулся б – и вздохнул.

IX
И Демон видел... На мгновенье
Неизъяснимое волненье
В себе почувствовал он вдруг;
Немой души его пустыню
Наполнил благодатный звук;
И вновь постигнул он святыню
Любви, добра и красоты!
И долго сладостной картиной
Он любовался – и мечты
О прежнем счастье цепью длинной,
Как будто за звездой звезда,
Пред ним катилися тогда.
Прикованный незримой силой,
Он с новой думой стал знаком;
В нем чувство вдруг заговорило
Родным когда-то языком.
То был ли признак возрожденья?
Он слов коварных искушенья
Найти в уме своем не мог...
Забыть? забвенья не дал бог,
Да он и не взял бы забвенья!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Х
Измучив доброго коня,
На брачный пир к закату дня
Спешил жених нетерпеливый;
Арагвы светлой он счастливо
Достиг зеленых берегов;
Под тяжкой ношею даров
Едва, едва переступая,
За ним верблюдов длинный ряд
Дорогой тянется, мелькая:
Их колокольчики звенят.
Он сам, властитель Синодала,
Ведет богатый караван;
Ремнем затянут ловкий стан,
Оправа сабли и кинжала
Блестит на солнце; за спиной
Ружье с насечкой вырезной.
Играет ветер рукавами
Его чухи, – кругом она
Вся галуном обложена.
Цветными вышито шелками
Его седло; узда с кистями;
Под ним весь в мыле конь лихой
Бесценной масти, золотой.
Питомец резвый Карабаха
Прядет ушьми и, полный страха,
Храпя косится с крутизны
На пену скачущей волны.
Опасен, узок путь прибрежный!
Утесы с левой стороны,
Направо глубь реки мятежной.
Уж поздно. На вершине снежной
Румянец гаснет; встал туман...
Прибавил шагу караван.

XI
И вот часовня на дороге...
Тут с давних лет почиет в боге
Какой-то князь, теперь святой,
Убитый мстительной рукой.
С тех пор на праздник иль на битву,
Куда бы путник ни спешил,
Всегда усердную молитву
Он у часовни приносил;
И та молитва сберегала
От мусульманского кинжала.
Но презрел удалой жених
Обычай прадедов своих.
Его коварною мечтою
Лукавый Демон возмущал:
Он в мыслях, под ночною тьмою,
Уста невесты целовал.
Вдруг впереди мелькнули двое,
И больше – выстрел! – что такое?..
Привстав на звонких стременах,
Надвинув на брови папах,
Отважный князь не молвил слова;
В руке сверкнул турецкий ствол,
Нагайка щелк – и, как орел,
Он кинулся... и выстрел снова!
И дикий крик и стон глухой
Промчались в глубине долины –
Недолго продолжался бой:
Бежали робкие грузины!

XIII
Несется конь быстрее лани,
Храпит и рвется, будто к брани,
То вдруг осадит на скаку,
Прислушается к ветерку,
Широко ноздри раздувая,
То, разом в землю ударяя
Шипами звонкими копыт,
Взмахнув растрепанною гривой,
Вперед без памяти летит.
На нем есть всадник молчаливый:
Он бьется на седле порой,
Припав на гриву головой.
Уж он не правит поводами,
Задвинув ноги в стремена,
И кровь широкими струями
На чепраке его видна.
Скакун лихой, ты господина
Из боя вынес, как стрела,
Но злая пуля осетина
Его во мраке догнала!

XIV
В семье Гудала плач и стоны,
Толпится на дворе народ:
Чей конь примчался запаленный
И пал на камни у ворот?
Кто этот всадник бездыханный?
Хранили след тревоги бранной
Морщины смуглого чела.
В крови оружие и платье;
В последнем бешеном пожатье
Рука на гриве замерла.
Недолго жениха младого,
Невеста, взор твой ожидал:
Сдержал он княжеское слово,
На брачный пир он прискакал...
Увы! но никогда уж снова
Не сядет на коня лихого!..

XV
На беззаботную семью,
Как гром, слетела божья кара!
Упала на постель свою,
Рыдает бедная Тамара;
Слеза катится за слезой,
Грудь высоко и трудно дышит;
И вот она как будто слышит
Волшебный голос над собой:

«Не плачь, дитя! не плачь напрасно!
Твоя слеза на труп безгласный
Живой росой не упадет:
Она лишь взор туманит ясный,
Ланиты девственные жжет.
Он далеко, он не узнает,
Не оценит тоски твоей;
Небесный свет теперь ласкает
Бесплотный взор его очей;
Он слышит райские напевы...
Что жизни мелочные сны,
И стон и слезы бедной девы
Для гостя райской стороны?
Нет, жребий смертного творенья
Поверь мне, ангел мой земной,
Не стоит одного мгновенья
Твоей печали дорогой!

На воздушном океане,
Без руля и без ветрил,
Тихо плавают в тумане
Хоры стройные светил;
Средь полей необозримых
В небе ходят без следа
Облаков неуловимых
Волокнистые стада.
Час разлуки, час свиданья
Им ни радость, ни печаль;
Им в грядущем нет желанья
И прошедшего не жаль.
В день томительный несчастья
Ты об них лишь вспомяни;
Будь к земному без участья
И беспечна, как они!

Лишь только ночь своим покровом
Верхи Кавказа осенит,
Лишь только мир, волшебным словом
Завороженный, замолчит;
Лишь только ветер над скалою
Увядшей шевельнет травою,
И птичка, спрятанная в ней,
Порхнет во мраке веселей;
И под лозою виноградной,
Росу небес глотая жадно,
Цветок распустится ночной;
Лишь только месяц золотой
Из-за горы тихонько встанет
И на тебя украдкой взглянет, –
К тебе я стану прилетать;
Гостить я буду до денницы
И на шелковые ресницы
Сны золотые навевать...»

XVI
Слова умолкли, в отдаленье
Вослед за звуком умер звук.
Она, вскочив, глядит вокруг...
Невыразимое смятенье
В ее груди; печаль, испуг,
Восторга пыл – ничто в сравненье!
Все чувства в ней кипели вдруг;
Душа рвала свои оковы,
Огонь по жилам пробегал,
И этот голос чудно-новый,
Ей мнилось, всё еще звучал.
И перед утром сон желанный
Глаза усталые смежил;
Но ум ее он возмутил
Мечтой пророческой и странной.
Пришлец туманный и немой,
Красой блистая неземной,
К ее склонился изголовью;
И взор его с такой любовью,
Так грустно на нее смотрел,
Как будто он ее жалел.
То был не ангел-небожитель,
Ее божественный хранитель:
Венец из радужных лучей
Не украшал его кудрей.
То был не ада дух ужасный,
Порочный мученик – о нет!
Он был похож на вечер ясный:
Ни день, ни ночь, – ни мрак, ни свет!


ЧАСТЬ II

I
«Отец, отец, оставь угрозы,
Свою Тамару не брани;
Я плачу: видишь эти слезы,
Уже не первые они.
Напрасно женихи толпою
Спешат сюда из дальних мест...
Немало в Грузии невест;
А мне не быть ничьей женою!..
О, не брани, отец, меня.
Ты сам заметил: день от дня
Я вяну, жертва злой отравы!
Меня терзает дух лукавый
Неотразимою мечтой;
Я гибну, сжалься надо мной!
Отдай в священную обитель
Дочь безрассудную свою;
Там защитит меня спаситель,
Пред ним тоску мою пролью.
На свете нет уж мне веселья...
Святыни миром осеня,
Пусть примет сумрачная келья,
Как гроб, заранее меня...»

II
И в монастырь уединенный
Ее родные отвезли,
И власяницею смиренной
Грудь молодую облекли.
Но и в монашеской одежде,
Как под узорною парчой,
Всё беззаконною мечтой
В ней сердце билося, как прежде.
Пред алтарем, при блеске свеч,
В часы торжественного пенья,
Знакомая, среди моленья,
Ей часто слышалася речь.
Под сводом сумрачного храма
Знакомый образ иногда
Скользил без звука и следа
В тумане легком фимиама;
Сиял он тихо, как звезда;
Манил и звал он... но – куда?..

III
В прохладе меж двумя холмами
Таился монастырь святой.
Чинар и тополей рядами
Он окружен был – и порой,
Когда ложилась ночь в ущелье,
Сквозь них мелькала, в окнах кельи,
Лампада грешницы младой.
Кругом, в тени дерев миндальных,
Где ряд стоит крестов печальных,
Безмолвных сторожей гробниц,
Спевались хоры легких птиц.
По камням прыгали, шумели
Ключи студеною волной,
И под нависшею скалой,
Сливаясь дружески в ущелье,
Катились дальше, меж кустов,
Покрытых инеем цветов.

IV
На север видны были горы.
При блеске утренней Авроры,
Когда синеющий дымок
Курится в глубине долины,
И, обращаясь на восток,
Зовут к молитве муэцины,
И звучный колокола глас
Дрожит, обитель пробуждая;
В торжественный и мирный час,
Когда грузинка молодая
С кувшином длинным за водой
С горы спускается крутой,
Вершины цепи снеговой
Светло-лиловою стеной
На чистом небе рисовались
И в час заката одевались
Они румяной пеленой;
И между них, прорезав тучи,
Стоял, всех выше головой,
Казбек, Кавказа царь могучий,
В чалме и ризе парчевой.

V
Но, полно думою преступной,
Тамары сердце недоступно
Восторгам чистым. Перед ней
Весь мир одет угрюмой тенью;
И всё ей в нём предлог мученью –
И утра луч и мрак ночей.
Бывало, только ночи сонной
Прохлада землю обоймет,
Перед божественной иконой
Она в безумье упадет
И плачет; и в ночном молчанье
Ее тяжелое рыданье
Тревожит путника вниманье;
И мыслит он: «То горный дух
Прикованный в пещере стонет!»
И чуткий напрягая слух,
Коня измученного гонит.

VI
Тоской и трепетом полна,
Тамара часто у окна
Сидит в раздумье одиноком
И смотрит вдаль прилежным оком,
И целый день, вздыхая, ждет...
Ей кто-то шепчет: он придет!
Недаром сны ее ласкали.
Недаром он являлся ей,
С глазами, полными печали,
И чудной нежностью речей.
Уж много дней она томится,
Сама не зная почему;
Святым захочет ли молиться –
А сердце молится ему;
Утомлена борьбой всегдашней,
Склонится ли на ложе сна:
Подушка жжет, ей душно, страшно,
И вся, вскочив, дрожит она;
Пылают грудь ее и плечи,
Нет сил дышать, туман в очах,
Объятья жадно ищут встречи,
Лобзанья тают на устах...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

VII
Вечерней мглы покров воздушный
Уж холмы Грузии одел.
Привычке сладостной послушный,
В обитель Демон прилетел.
Но долго, долго он не смел
Святыню мирного приюта
Нарушить. И была минута,
Когда казалось он готов
Оставить умысел жестокой.
Задумчив у стены высокой
Он бродит: от его шагов
Без ветра лист в тени трепещет.
Он поднял взор: ее окно,
Озарено лампадой, блещет;
Кого-то ждет она давно!
И вот средь общего молчанья
Чингуры стройное бряцанье
И звуки песни раздались;
И звуки те лились, лились,
Как слезы, мерно друг за другом;
И эта песнь была нежна,
Как будто для земли она
Была на небе сложена.
Не ангел ли с забытым другом
Вновь повидаться захотел,
Сюда украдкою слетел
И о былом ему пропел,
Чтоб усладить его мученье?..
Тоску любви, ее волненье
Постигнул Демон в первый раз;
Он хочет в страхе удалиться...
Его крыло не шевелится!..
И, чудо! из померкших глаз
Слеза тяжелая катится...
Поныне возле кельи той
Насквозь прожженный виден камень
Слезою жаркою, как пламень,
Нечеловеческой слезой!..

VIII
И входит он, любить готовый,
С душой, открытой для добра,
И мыслит он, что жизни новой
Пришла желанная пора.
Неясный трепет ожиданья,
Страх неизвестности немой,
Как будто в первое свиданье
Спознались с гордою душой.
То было злое предвещанье!
Он входит, смотрит – перед ним
Посланник рая, херувим,
Хранитель грешницы прекрасной,
Стоит с блистающим челом
И от врага с улыбкой ясной
Приосенил ее крылом;
И луч божественного света
Вдруг ослепил нечистый взор,
И вместо сладкого привета
Раздался тягостный укор:

IX
«Дух беспокойный, дух порочный.
Кто звал тебя во тьме полночной?
Твоих поклонников здесь нет,
Зло не дышало здесь поныне;
К моей любви, к моей святыне
Не пролагай преступный след.
Кто звал тебя?» Ему в ответ
Злой дух коварно усмехнулся;
Зарделся ревностию взгляд;
И вновь в душе его проснулся
Старинной ненависти яд.
«Она моя! – сказал он грозно, –
Оставь ее, она моя!
Явился ты, защитник, поздно,
И ей, как мне, ты не судья.
На сердце, полное гордыни,
Я наложил печать мою;
Здесь больше нет твоей святыни,
Здесь я владею и люблю!..»
И Ангел грустными очами
На жертву бедную взглянул
И медленно, взмахнув крылами,
В эфире неба потонул.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Х
Тамара
О! кто ты? речь твоя опасна!
Тебя послал мне ад иль рай?
Чего ты хочешь?..

Демон
Ты прекрасна!

Тамара
Но молви, кто ты? Отвечай...

Демон
Я тот, которому внимала
Ты в полуночной тишине,
Чья мысль душе твоей шептала,
Чью грусть ты смутно отгадала,
Чей образ видела во сне.
Я тот, чей взор надежду губит,
Едва надежда расцветет,
Я тот, кого никто не любит
И всё живущее клянет;
Ничто пространство мне и годы,
Я бич рабов моих земных,
Я царь познанья и свободы,
Я враг небес, я зло природы,
И, видишь, – я у ног твоих!
Тебе принес я в умиленье
Молитву тихую любви,
Земное первое мученье
И слезы первые мои.
О! выслушай, из сожаленья!
Меня добру и небесам
Ты возвратить могла бы словом.
Твоей любви святым покровом
Одетый, я предстал бы там,
Как новый ангел в блеске новом.
О! только выслушай, молю, –
Я раб твой, – я тебя люблю!

Лишь только я тебя увидел –
Твой чудный, твой волшебный взор,
Я тайно вдруг возненавидел
Мою свободу, как позор.
Я позавидовал невольно
Неполной радости земной;
Не жить, как ты, мне стало больно,
И страшно – розно жить с тобой.
В бескровном сердце луч нежданный
Опять затеплился живей,
И грусть на дне старинной раны
Зашевелилася, как змей.
Что без тебя мне эта вечность?
Моих владений бесконечность?
Пустые звучные слова,
Обширный храм – без божества!

Тамара
Оставь меня, о дух лукавый!
Молчи, не верю я врагу...
Творец... Увы! я не могу
Молиться... гибельной отравой
Мой ум слабеющий объят!
Послушай, ты меня погубишь;
Твои слова – огонь и яд...
Скажи, зачем меня ты любишь?

Демон
Зачем, красавица? Увы,
Не знаю. Полон жизни новой,
С моей преступной головы
Я гордо снял венец терновый,
Я всё былое бросил в прах:
Мой рай, мой ад в твоих очах.
Люблю тебя нездешней страстью,
Как полюбить не можешь ты:
Всем упоением, всей властью
Бессмертной мысли и мечты.
В душе моей, с начала мира,
Твой образ был запечатлён,
Передо мной носился он
В пустынях вечного эфира.
Давно тревожа мысль мою,
Мне имя сладкое звучало;
Во дни блаженства мне в раю
Одной тебя недоставало.
О! если б ты могла понять,
Какое горькое томленье
Всю жизнь, века, без разделенья
И наслаждаться и страдать,
За зло похвал не ожидать,
Ни за добро вознагражденья;
Жить для себя, скучать собой
И этой вечною борьбой
Без торжества, без примиренья!
Всегда жалеть и не желать,
Всё знать, всё чувствовать, всё видеть,
Стараться всё возненавидеть
И всё на свете презирать!..
Лишь только божие проклятье
Исполнилось, с того же дня
Природы жаркие объятья
Навек остыли для меня;
<…>
И я людьми недолго правил,
Греху недолго их учил,
Всё благородное бесславил,
И всё прекрасное хулил
Недолго... Пламень чистой веры
Легко навек я залил в них...
А стоили ль трудов моих?
Одни глупцы да лицемеры.
И скрылся я в ущельях гор;
И стал бродить, как метеор,
Во мраке полночи глубокой...
И мчался путник одинокий,
Обманут близким огоньком,
И в бездну падая с конем,
Напрасно звал – и след кровавый
За ним вился по крутизне...
Но злобы мрачные забавы
Недолго нравилися мне!
<…>
Что люди? что их жизнь и труд?
Они прошли, они пройдут...
Надежда есть – ждет правый суд:
Простить он может, хоть осудит!
Моя ж печаль бессменно тут,
И ей, как мне, конца не будет!
<…>

Тамара
Зачем мне знать твой печали,
Зачем ты жалуешься мне?
Ты согрешил...

Демон
Против тебя ли?

Тамара
Нас могут слышать!..

Демон
Мы одне.

Тамара
А бог?!

Демон
На нас не кинет взгляда:
Он занят небом, не землей!

Тамара
А наказанье, муки ада?

Демон
Так что ж? Ты будешь там со мной!

Тамара
Кто б ни был ты, мой друг случайный, –
Покой навеки погубя,
Невольно я с отрадой тайной,
Страдалец, слушаю тебя.
Но если речь твоя лукава,
Но если ты, обман тая...
О! пощади! Какая слава?
На что тебе душа моя?
Ужели небу я дороже
Всех, не замеченных тобой?
Они, увы! прекрасны тоже;
Как здесь, их девственное ложе
Не смято смертною рукой...
Нет! дай мне клятву роковую...
Скажи, – ты видишь: я тоскую;
Ты видишь женские мечты!
Невольно страх в душе ласкаешь...
Но ты всё понял, ты всё знаешь –
И сжалишься, конечно, ты!
Клянися мне... от злых стяжаний
Отречься ныне дай обет.
Ужель ни клятв, ни обещаний
Ненарушимых больше нет?..

Демон
Клянусь я первым днем творенья,
Клянусь его последним днем,
Клянусь позором преступленья
И вечной правды торжеством.
Клянусь паденья горькой мукой,
Победы краткою мечтой;
Клянусь свиданием с тобой
И вновь грозящею разлукой.
<...>
Клянуся небом я и адом,
Земной святыней и тобой,
Клянусь твоим последним взглядом,
Твоею первою слезой,
Незлобных уст твоих дыханьем,
Волною шелковых кудрей,
Клянусь блаженством и страданьем,
Клянусь любовию моей:
Я отрекся от старой мести,
Я отрекся от гордых дум;
Отныне яд коварной лести
Ничей уж не встревожит ум;
Хочу я с небом примириться,
Хочу любить, хочу молиться,
Хочу я веровать добру.
Слезой раскаянья сотру
Я на челе, тебя достойном,
Следы небесного огня –
И мир в неведенье спокойном
Пусть доцветает без меня!
О! верь мне: я один поныне
Тебя постиг и оценил,
Избрав тебя моей святыней,
И власть у ног твоих сложил.
Твоей любви я жду, как дара,
И вечность дам тебе за миг;
В любви, как в злобе, верь, Тамара,
Я неизменен и велик.
Тебя я, вольный сын эфира,
Возьму в надзвездные края;
И будешь ты царицей мира,
Подруга вечная моя;
Без сожаленья, без участья
Смотреть на землю станешь ты,
Где нет ни истинного счастья,
Ни долговечной красоты,
Где преступленья лишь да казни,
Где страсти мелкой только жить;
Где не умеют без боязни
Ни ненавидеть, ни любить.
Иль ты не знаешь, что такое
Людей минутная любовь?
Волненье крови молодое, –
Но дни бегут и стынет кровь!
Кто устоит против разлуки,
Соблазна новой красоты,
Против усталости и скуки
И своенравия мечты?
Нет! не тебе, моей подруге,
Узнай, назначено судьбой
Увянуть молча в тесном круге
Ревнивой грубости рабой,
Средь малодушных и холодных
Друзей притворных и врагов,
Боязней и надежд бесплодных,
Пустых и тягостных трудов!
Печально за стеной высокой
Ты не угаснешь без страстей,
Среди молитв, равно далекой
От божества и от людей.
О нет, прекрасное созданье,
К иному ты присуждена;
Тебя иное ждет страданье,
Иных восторгов глубина;
Оставь же прежние желанья
И жалкий свет его судьбе:
Пучину гордого познанья
Взамен открою я тебе.
Толпу духов моих служебных
Я приведу к твоим стопам;
Прислужниц легких и волшебных
Тебе, красавица, я дам;
И для тебя с звезды восточной
Сорву венец я золотой;
Возьму с цветов росы полночной;
Его усыплю той росой;
Лучом румяного заката
Твой стан, как лентой, обовью,
Дыханьем чистым аромата
Окрестный воздух напою;
Всечасно дивною игрою
Твои слух лелеять буду я;
Чертоги пышные построю
Из бирюзы и янтаря;
Я опущусь на дно морское,
Я полечу за облака,
Я дам тебе всё, всё земное –
Люби меня!..

XI
И он слегка
Коснулся жаркими устами
Ее трепещущим губам;
Соблазна полными речами
Он отвечал ее мольбам.
Могучий взор смотрел ей в очи!
Он жег ее. Во мраке ночи
Над нею прямо он сверкал,
Неотразимый, как кинжал.
Увы! злой дух торжествовал!
Смертельный яд его лобзанья
Мгновенно в грудь ее проник.
Мучительный, ужасный крик
Ночное возмутил молчанье.
В нем было всё: любовь, страданье,
Упрек с последнею мольбой
И безнадежное прощанье –
Прощанье с жизнью молодой.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

XIII
Как пери спящая мила,
Она в гробу своем лежала,
Белей и чище покрывала
Был томный цвет ее чела.
Навек опущены ресницы...
Но кто б, о небо! не сказал,
Что взор под ними лишь дремал
И, чудный, только ожидал
Иль поцелуя, иль денницы?
Но бесполезно луч дневной
Скользил по ним струей златой,
Напрасно их в немой печали
Уста родные целовали...
Нет! смерти вечную печать
Ничто не в силах уж сорвать!

XIV
Ни разу не был в дни веселья
Так разноцветен и богат
Тамары праздничный наряд.
Цветы родимого ущелья
(Так древний требует обряд)
Над нею льют свой аромат
И сжаты мертвою рукою
Как бы прощаются с землею!
И ничего в ее лице
Не намекало о конце
В пылу страстей и упоенья;
И были все ее черты
Исполнены той красоты,
Как мрамор, чуждой выраженья,
Лишенной чувства и ума,
Таинственной, как смерть сама.
<…>

XV
Толпой соседи и родные
Уж собрались в печальный путь.
Терзая локоны седые,
Безмолвно поражая грудь,
В последний раз Гудал садится
На белогривого коня.
И поезд тронулся. Три дня,
Три ночи путь их будет длиться:
Меж старых дедовских костей
Приют покойный вырыт ей.
<…>
Едва на жесткую постель
Тамару с пеньем опустили,
Вдруг тучи гору обложили,
И разыгралася метель;
И громче хищного шакала
Она завыла в небесах
И белым прахом заметала
Недавно вверенный ей прах.
И только за скалой соседней
Утих моленья звук последний,
Последний шум людских шагов,
Сквозь дымку серых облаков
Спустился ангел легкокрылый
И над покинутой могилой
Приник с усердною мольбой
За душу грешницы младой.
И в то же время царь порока
Туда примчался с быстротой
В снегах рожденного потока:
Страданий мрачная семья
В чертах недвижимых таилась;
По следу крыл его тащилась
Багровой молнии струя.
Когда ж он пред собой увидел
Всё, что любил и ненавидел,
То шумно мимо промелькнул
И, взор пронзительный кидая,
Посла утерянного рая
Улыбкой горькой упрекнул…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

На склоне каменной горы
Над Койшаурскою долиной
Еще стоят до сей поры
Зубцы развалины старинной.
Рассказов, страшных для детей,
О них еще преданья полны...
Как призрак, памятник безмолвный,
Свидетель тех волшебных дней.
<…>
Всё дико. Нет нигде следов
Минувших лет: рука веков
Прилежно, долго их сметала,
И не напомнит ничего
О славном имени Гудала,
О милой дочери его!
И там, где кости их истлели,
На рубеже зубчатых льдов,
Гуляют нынче лишь метели
Да стаи вольных облаков;
Скала угрюмого Казбека
Добычу жадно сторожит,
И вечный ропот человека
Их вечный мир не возмутит.
1830–1838


МОЛИТВА
В минуту жизни трудную
Теснится ль в сердце грусть:
Одну молитву чудную
Твержу я наизусть.

Есть сила благодатная
В созвучье слов живых,
И дышит непонятная,
Святая прелесть в них.

С души как бремя скатится,
Сомненье далеко –
И верится, и плачется,
И так легко, легко…
1839


НЕ ВЕРЬ СЕБЕ
Какое нам в конце концов дело
до грубого крика всех этих горланящих шарлатанов,
торговцев пафосом, мастеров напыщенности
и всех плясунов, танцующих на фразе? – О.Барбье


Не верь, не себе, мечтатель молодой,
Как язвы, бойся вдохновенья...
Оно – тяжёлый бред души твоей больной
Иль пленной мысли раздраженье.
В нём признака небес напрасно не ищи:
То кровь кипит, то сил избыток!
Скорее жизнь свою в заботах истощи,
Разлей отравленный напиток!
<...>
Закрадется ль печаль в тайник души твоей,
Зайдёт ли страсть с грозой и вьюгой, –
Не выходи тогда на шумный пир людей
С своею бешенной подругой;
Не унижай себя. Стыдися торговать
То гневом, то тоской послушной
И гной душевных ран надменно выставлять
На диво черни простодушной.

Какое дело нам, страдал ты или нет?
На что нам знать твои волненья,
Надежды глупые первоначальных лет,
Рассудка злые сожаленья?
Взгляни: перед тобой играючи идёт
Толпа дорогою привычной;
На лицах праздничных чуть виден след забот,
Слезы не встретишь неприличной.

А между тем из них едва ли есть один,
Тяжёлой пыткой не измятый,
До преждевременных добравшийся морщин
Без преступленья иль утраты!..
Поверь: для них смешон твой плач и твой укор,
С своим напевом заучённым,
Как разрумяненный трагический актёр,
Махающий мечом картонным...
1839


И СКУЧНО И ГРУСТНО
И скучно и грустно, и некому руку подать
В минуту душевной невзгоды…
Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?..
А годы проходят – все лучшие годы!

Любить… но кого же?.. на время – не стоит труда,
А вечно любить невозможно.
В себя ли заглянешь? – там прошлого нет и следа:
И радость, и муки, и всё там ничтожно…

Что страсти? – ведь рано иль поздно их сладкий недуг
Исчезнет при слове рассудка;
И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг, –
Такая пустая и глупая шутка…
1840


ОТЧЕГО
Мне грустно, потому что я тебя люблю,
И знаю: молодость цветущую твою
Не пощадит молвы коварное гоненье.
За каждый светлый день иль сладкое мгновенье
Слезами и тоской заплатишь ты судьбе.
Мне грустно… потому что весело тебе.
1840


ИЗ ГЕТЕ
Горные вершины
Спят во тьме ночной;
Тихие долины
Полны свежей мглой;
Не пылит дорога,
Не дрожат листы…
Подожди немного,
Отдохнешь и ты.
1840


* * *
Нет, не тебя так пылко я люблю,
Не для меня красы твоей блистанье;
Люблю в тебе я прошлое страданье
И молодость погибшую мою.

Когда порой я на тебя смотрю,
В твои глаза вникая долгим взором:
Таинственным я занят разговором,
Но не с тобой я сердцем говорю.

Я говорю с подругой юных дней,
В твоих чертах ищу черты другие,
В устах живых уста давно немые,
В глазах огонь угаснувших очей.
1841


УТЕС
Ночевала тучка золотая
На груди утеса-великана;
Утром в путь она умчалась рано,
По лазури весело играя;

Но остался влажный след в морщине
Старого утеса. Одиноко
Он стоит, задумался глубоко,
И тихонько плачет он в пустыне.
1841


* * *
Выхожу один я на дорогу;
Сквозь туман кремнистый путь блестит;
Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,
И звезда с звездою говорит.

В небесах торжественно и чудно!
Спит земля в сиянье голубом…
Что же мне так больно и так трудно?
Жду ль чего? жалею ли о чем?

Уж не жду от жизни ничего я,
И не жаль мне прошлого ничуть;
Я ищу свободы и покоя!
Я б хотел забыться и заснуть!

Но не тем холодным сном могилы…
Я б желал навеки так заснуть,
Чтоб в груди дремали жизни силы,
Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь;

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,
Про любовь мне сладкий голос пел,
Надо мной чтоб, вечно зеленея,
Темный дуб склонялся и шумел.
1841


ПРОРОК
C тех пор как вечный судия
Мне дал всеведенье пророка,
В очах людей читаю я
Страницы злобы и порока.

Провозглашать я стал любви
И правды чистые ученья:
В меня все ближние мои
Бросали бешено каменья.

Посыпал пеплом я главу,
Из городов бежал я нищий,
И вот в пустыне я живу,
Как птицы, даром божьей пищи;

Завет предвечного храня,
Мне тварь покорна там земная;
И звезды слушают меня,
Лучами радостно играя.

Когда же через шумный град
Я пробираюсь торопливо,
То старцы детям говорят
С улыбкою самолюбивой:

«Смотрите: вот пример для вас!
Он горд был, не ужился с нами;
Глупец, хотел уверить нас,
Что бог гласит его устами!

Смотрите ж, дети, на него:
Как он угрюм, и худ, и бледен!
Смотрите, как он наг и беден,
Как презирают все его!»
1841


ТУЧИ
Тучки небесные, вечные странники!
Степью лазурною, цепью жемчужною
Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники
С милого севера в сторону южную.

Что же вас гонит: судьбы ли решение?
Зависть ли тайная? злоба ль открытая?
Или на вас тяготит преступление?
Или друзей клевета ядовитая?

Нет, вам наскучили нивы бесплодные...
Чужды вам страсти и чужды страдания;
Вечно холодные, вечно свободные,
Нет у вас родины, нет вам изгнания.
1840


* * *
Прощай немытая Россия,
Страна рабов, страна господ,
И вы, мундиры голубые,
И ты, предáнный им народ.

Быть может, за стеной Кавказа
Сокроюсь от твоих пашей,
От их всевидящего глаза,
От их всеслышащих ушей.
1841



ИВАН КОЗЛОВ
(1779–1840)


ВЕЧЕРНИЙ ЗВОН
Вечерний звон, вечерний звон!
Как много дум наводит он
О юных днях в краю родном,
Где я любил, где отчий дом.
И как я, с ним навек простясь,
Там слушал звон в последний раз!

Уже не зреть мне светлых дней
Весны обманчивой моей!
И сколько нет теперь в живых
Тогда веселых, молодых!
И крепок их могильный сон;
Не слышен им вечерний звон.

Лежать и мне в земле сырой!
Напев унывный надо мной
В долине ветер разнесет;
Другой певец по ней пройдет.
И уж не я, а будет он
В раздумье петь «Вечерний звон»!
1827



АЛЕКСЕЙ КОЛЬЦОВ
(1809–1842)


КОСАРЬ
(Отрывки)
У меня ль плечо –
Шире дедова,
Грудь высокая –
Моей матушки.
На лице моём
Кровь отцовская
В молоке зажгла
Зорю красную.
Кудри чёрные
Лежат скобкою;
Что работаю –
Всё мне спорится!
<…>
Я куплю себе
Косу новую;
Отобью ее, –
Наточу ее, –
И прости-прощай,
Село рóдное!
В края дальние
Пойдёт молодец –
Что вниз пó Дóну,
По набéрежью,
Хороши стоят
Там слободушки!
Степь раздольная
Далеко вокруг,
Широко лежит,
Ковылем-травой
Расстилается!..
Ах ты, степь моя,
Степь привольная,
Широко ты, степь,
Пораскинулась,
К морю Чёрному
Понадвинулась!
В гости я к тебе
Не один пришёл:
Я пришёл сам-друг
С косою вострою;
Мне давно гулять
По траве степной
Вдоль и поперек
С ней хотелося…
Раззудись, плечо!
Размахнись, рука!
Ты пахни в лицо,
Ветер с полудня!
Освежи, взволнуй
Степь просторную!
Зажужжи коса,
Как пчелиный рой!
Молоньёй, коса,
Засверкай кругом!
Зашуми, трава,
Подкошóнная;
Поклонись, цветы,
Головой земле!
<…>
1836


РУССКАЯ ПЕСНЯ
Я любила его
Жарче дня и огня,
Как другим не любить
Никогда, никогда!

Только с ним лишь одним
Я на свете жила;
Ему душу мою,
Ему жизнь отдала!

Что за ночь, за луна,
Когда друга я жду!
И, бледна, холодна,
Замираю, дрожу!

Вот он идет, поёт:
«Где ты, зорька моя?»
Вот он руку берет,
Вот целует меня!

«Милый друг, погаси
Поцелуи твои!
И без них при тебе
Огнь пылает в крови;

И без них при тебе
Жжет румянец лицо,
И волнуется грудь
И кипит горячо!

И блистают глаза
Лучезарной звездой!»
Я жила для него –
Я любила душой!
1841



НЕСТОР КУКОЛЬНИК
(1809–1868)


СОМНЕНИЯ
Уймитесь, волнения страсти!
Засни, безнадежное сердце!
Я плачу, я стражду, –
Душа истомилась в разлуке;
Я стражду, я плачу, –
Не выплакать горя в слезах.
Напрасно надежда
Мне счастье гадает,
Не верю, не верю
Обетам коварным!
Разлука уносит любовь.

Как сон, неотступный и грозный,
Мне снится соперник счастливый,
И тайно и злобно
Кипящая ревность пылает,
И тайно и злобно
Оружия ищет рука.
Напрасно измену
Мне ревность гадает,
Не верю, не верю
Коварным наветам.
Я счастлив, – ты снова моя.

Минует печальное время, –
Мы снова обнимем друг друга,
И страстно и жарко
С устами сольются уста.
1838



НИКОЛАЙ ЯЗЫКОВ
(1803–1847)


ПЛОВЕЦ
Нелюдимо наше море,
День и ночь шумит оно;
В роковом его просторе
Много бед погребено.
Смело, братья! Ветром полный,
Парус мой направил я:
Побежит на скользки волны
Быстрокрылая ладья.
Облака бегут над морем,
Крепнет ветер, зыбь черней,
Будет буря: мы поспорим
И поборемся мы с ней.
Смело, братья! Туча грянет,
Закипит громада вод,
Выше вал сердитый встанет,
Глубже бездна упадет.
Там, за далью непогоды,
Есть блаженная страна;
Не темнеют неба своды,
Не проходит тишина.
Но туда выносят волны
Только сильного душой!..
Смело, братья, бурей полный,
Прям и крепок парус мой!
1829



ФЕДОР ТЮТЧЕВ
(1803–1873)


SILENTIUM
Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои –
Пускай в душевной глубине
Встают и заходят оне
Безмолвно, как звезды в ночи, –
Любуйся ими – и молчи.

Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймёт ли он, чем ты живёшь?
Мысль изречённая есть ложь.
Взрывая, возмутишь ключи, –
Питайся ими – и молчи.

Лишь жить в себе самом умей –
Есть целый мир в душе твоей
Таинственно-волшебных дум;
Их оглушит наружный шум,
Дневные разгонят лучи, –
Внимай их пенью – и молчи!..
1829


ЦИЦЕРОН
Оратор римский говорил
Средь бурь гражданских и тревоги:
"Я поздно встал – и на дороге
Застигнут ночью Рима был!"
Так!.. Но, прощаясь с римской славой,
С Капитолийской высоты
Во всём величье видел ты
Закат звезды ее кровавый!..

Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые!
Его призвали всеблагие
Как собеседника на пир.
Он их высоких зрелищ зритель,
Он в их совет допущен был –
И заживо, как небожитель,
Из чаши их бессмертье пил!
1829


Есть в осени первоначальной
Короткая, но дивная пора –
Весь день стоит как бы хрустальный,
И лучезарны вечера...

Где бодрый серп гулял и падал колос,
Теперь уж пусто всё – простор везде, –
Лишь паутины тонкий волос
Блестит на праздной борозде.

Пустеет воздух, птиц не слышно боле,
Но далеко ещё до первых зимних бурь –
И льётся чистая и тёплая лазурь
На отдыхающее поле...
1857


* * *
Зима недаром злится,
Прошла ее пора –
Весна в окно стучится
И гонит со двора.

И всё засуетилось,
Всё нудит Зиму вон –
И жаворонки в небе
Уж подняли трезвон.

Зима еще хлопочет
И на Весну ворчит.
Та ей в глаза хохочет
И пуще лишь шумит...

Взбесилась ведьма злая
И, снегу захватя,
Пустила, убегая,
В прекрасное дитя...

Весне и горя мало:
Умылася в снегу,
И лишь румяней стала,
Наперекор врагу.
1836


* * *
Как неожиданно и ярко,
На влажной неба синеве,
Воздушная воздвиглась арка
В своем минутном торжестве!
Один конец в леса вонзила,
Другим за облака ушла –
Она полнеба обхватила
И в высоте изнемогла.

О, в этом радужном виденье
Какая нега для очей!
Оно дано нам на мгновенье,
Лови его – лови скорей!
Смотри – оно уж побледнело,
Еще минута, две – и что ж?
Ушло, как то уйдет всецело,
Чем ты и дышишь и живешь.
1865


* * *
О, как убийственно мы любим,
Как в буйной слепоте страстей
Мы то всего вернее губим,
Что сердцу нашему милей!
1851


РУССКОЙ ЖЕНЩИНЕ
Вдали от солнца и природы,
Вдали от света и искусства,
Вдали от жизни и любви
Мелькнут твои младые годы,
Живые помертвеют чувства,
Мечты развеются твои...

И жизнь твоя пройдет незрима,
В краю безлюдном, безымянном,
На незамеченной земле, –
Как исчезает облак дыма
На небе тусклом и туманном,
В осенней беспредельной мгле...
1849


ПОСЛЕДНЯЯ ЛЮБОВЬ
О, как на склоне наших лет
Нежней мы любим и суеверней...
Сияй, сияй, прощальный свет
Любви последней, зари вечерней!

Полнеба обхватила тень,
Лишь там, на западе, бродит сиянье, –
Помедли, помедли, вечерний день,
Продлись, продлись, очарованье.
1854


* * *
Пускай скудеет в жилах кровь,
Но в сердце не скудеет нежность...
О ты, последняя любовь!
Ты и блаженство и безнадежность.
1854


* * *
Как ни тяжел последний час –
Та непонятная для нас
Истома смертного страданья –
Но для души еще страшней
Следить, как вымирают в ней
Все лучшие воспоминанья...
1867


* * *
Когда дряхлеющие силы
Нам начинают изменять
И мы должны, как старожилы,
Пришельцам новым место дать, –

Спаси тогда нас, добрый гений,
От малодушных укоризн,
От клеветы, от озлоблений
На изменяющую жизнь;

От чувства затаенной злости
На обновляющийся мир,
Где новые садятся гости
За уготованный им пир;

От желчи горького сознанья,
Что нас поток уж не несет
И что другие есть призванья,
Другие вызваны вперед;

Ото всего, что тем задорней,
Чем глубже крылось с давних пор, –
И старческой любви позорней
Сварливый старческий задор.
1866


* * *
Я встретил вас – и всё былое
В отжившем сердце ожило;
Я вспомнил время золотое –
И сердцу стало так тепло...

Как поздней осени порою
Бывают дни, бывает час,
Когда повеет вдруг весною
И что-то встрепенётся в нас,-

Так, весь обвеян духовеньем
Тех лет душевной полноты,
С давно забытым упоеньем
Смотрю на милые черты...

Как после вековой разлуки,
Гляжу на вас, как бы во сне, –
И вот – слышнее стали звуки,
Не умолкавшие во мне...

Тут не одно воспоминанье,
Тут жизнь заговорила вновь, –
И то же в нас очарованье,
И та ж в душе моей любовь!..
1870


* * *
Нам не дано предугадать,
Как слово наше отзовется, –
И нам сочувствие дается,
Как нам дается благодать...
1869


* * *
И чувства нет в твоих очах,
И правды нет в твоих речах,
И нет души в тебе.
Мужайся, сердце, до конца:
И нет в творении творца!
И смысла нет в мольбе!
1836


* * *
Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать –
В Россию можно только верить.
1866


* * *
Тебе они готовят плен,
Тебе пророчат посрамленье, –
Ты – лучших, будущих времен
Глагол, и жизнь, и просвещенье!

О, в этом испытаньи строгом,
В последней, в роковой борьбе,
Не измени же ты себе
И оправдайся перед богом...
1854


СЛАВЯНАМ
Привет вам задушевный, братья,
Со всех Славянщины концов,
Привет наш всем вам, без изъятья!
Для всех семейный пир готов!
Недаром вас звала Россия
На праздник мира и любви;
Но знайте, гости дорогие,
Вы здесь не гости, вы – свои!

Хотя враждебною судьбиной
И были мы разлучены,
Но всё же мы народ единый,
Единой матери сыны;
Но всё же братья мы родные!
Вот, вот что ненавидят в нас!
Вам не прощается Россия,
России – не прощают вас!

Давно на почве европейской,
Где ложь так пышно разрослась,
Пустой наукой фарисейской
Двойная правда создалась:
Для них – закон и равноправность,
Для нас – насилье и обман,
И закрепила стародавность
Их, как наследие славян.

А между нас – позор немалый, –
В славянской, всем родной среде,
Лишь тот ушел от их опалы
И не подвергся их вражде,
Кто для своих всегда и всюду
Злодеем был передовым:
Они лишь нашего Иуду
Честят лобзанием своим.
1867


* * *
Напрасный труд – нет, их не вразумишь, –
Чем либеральней, тем они пошлее,
Цивилизация – для них фетиш,
Но недоступна им ее идея.

Как перед ней ни гнитесь, господа,
Вам не снискать признанья от Европы:
В ее глазах вы будете всегда
Не слуги просвещенья, а холопы.
1867


* * *
Не изменяй себе, великая Россия!
Не верь, не верь чужим, родимый край,
Их ложной мудрости иль наглым их обманам,
Как наш святой Кирилл, и ты не покидай
Великого служения славянам...
1869


ДВА ЕДИНСТВА
Из переполненной господним гневом чаши
Кровь льется через край, и Запад тонет в ней.
Кровь хлынет и на вас, друзья и братья наши! –
Славянский мир, сомкнись тесней...

"Единство, – возвестил оракул наших дней, –
Быть может спаяно железом лишь и кровью..."
Но мы попробуем спаять его любовью, –
А там увидим, что прочней...
1870


* * *
Природа – сфинкс. И тем она верней
Своим искусом губит человека,
Что, может статься, никакой от века
Загадки нет и не было у ней.
1869


* * *
От жизни той, что бушевала здесь,
От крови той, что здесь рекой лилась,
Что уцелело, что дошло до нас?
Два-три кургана, видимых поднесь...

Природа знать не знает о былом,
Ей чужды наши призрачные годы,
И перед ней мы смутно сознаём
Себя самих – лишь грезою природы.

Поочередно всех своих детей,
Свершающих свой подвиг бесполезный,
Она равно приветствует своей
Всепоглощающей и миротворной бездной.
1871

Звучат стихи Федора Тютчева



ЕВГЕНИЙ ГРЕБЁНКА
(1812–1848)


ЧЕРНЫЕ ОЧИ
Очи черные, очи страстные!
Очи жгучие и прекрасные!
Как люблю я вас! Как боюсь я вас!
Знать, увидел вас я в недобрый час!

Ох, недаром вы глубины темней!
Вижу траур в вас по душе моей,
Вижу пламя в вас я победное:
Сожжено на нём сердце бедное.

Но не грустен я, не печален я,
Утешительна мне судьба моя:
Всё, что лучшего в жизни Бог дал нам,
В жертву отдал я огневым глазам!
1843



ИВАН НИКИТИН
(1824–1851)


* * *
Отвяжись тоска,
Пылью поразвейся!
Что за грусть, коли жив –
И сквозь слезы смейся!

Не диковинка – пир
При хорошей доле;
Удаль с горя поет,
Пляшет и в неволе.

Уж ты как не хвались
Умной головою, –
Громовых облаков
Не отвесть рукою.

Грусть-забота не спит,
Без беды крушится;
Беззаботной душе
И на камне спится.

Коли солнышка нет, –
Ясный месяц светит;
Изменила любовь, –
Песня не изменит!

Сердце просит не слез,
А живет отрадой;
Вот умрешь, ну, тогда
Ничего не надо.
?



НИКОЛАЙ ОГАРЁВ
(1813–1877)


НА СОН ГРЯДУЩИЙ
Ночная мгла безмолвие приносит
И к отдыху зовет меня.
Пора, пора! покоя тело просит,
Душа устала в вихре дня.
Молю тебя, пред сном грядущим, Боже:
Дай людям мир; благослови
Младенца сон, и нищенское ложе,
И слезы тихие любви!
Прости греху, на жгучее страданье
Успокоительно дохни,
И все твои печальные созданья
Хоть сновиденьем обмани!
1840


SERENADE
Песнь моя летит с мольбою
Тихо в час ночной.
В рощу легкою стопою
Ты приди, друг мой.

При луне шумят уныло
Листья в поздний час,
И никто, о друг мой милый,
Не увидит нас.

Слышишь, в роще зазвучали
Песни соловья?
Звуки их полны печали,
Молят за меня.

В них понятно всё томленье,
Вся тоска любви,
И наводят умиленье
На душу они.

Дай же доступ их призванью
Ты душе своей
И на тайное свиданье
Приходи скорей!
1841



АФАНАСИЙ ФЕТ
(1820–1892)


* * *
Чудная картина,
Как ты мне родна:
Белая равнина,
Полная луна,

Свет небес высоких,
И блестящий снег,
И саней далеких
Одинокий бег.
1842


* * *
Я пришел к тебе с приветом,
Рассказать, что солнце встало,
Что оно горячим светом
По листам затрепетало;

Рассказать, что лес проснулся,
Весь проснулся, веткой каждой,
Каждой птицей встрепенулся
И весенней полон жаждой;

Рассказать, что с той же страстью,
Как вчера, пришел я снова,
Что душа всё так же счастью
И тебе служить готова;

Рассказать, что отовсюду
На меня весельем веет,
Что не знаю сам, что буду
Петь, – но только песня зреет.
1943


ДАЛЕКИЙ ДРУГ
Кто скажет нам, что жить мы не умели,
Бездушные и праздные умы,
Что в нас добро и нежность не горели
И красоте не жертвовали мы?

Где ж это всё? Еще душа пылает,
По-прежнему готова мир объять.
Напрасный жар! Никто не отвечает,
Воскреснут звуки – и замрут опять.

Не жизни жаль с томительным дыханьем,
Что жизнь и смерть? А жаль того огня,
Что просиял над целым мирозданьем,
И в ночь идет, и плачет, уходя.
1879



ИВАН ТУРГЕНЕВ
(1818–1883)


В ДОРОГЕ
Утро туманное, утро седое,
Нивы печальные, снегом покрытые…
Нехотя вспомнишь и время былое,
Вспомнишь и лица, давно позабытые.

Вспомнишь обильные, страстные речи,
Взгляды так жадно, так робко ловимые,
Первые встречи, последние встречи,
Тихого голоса звуки любимые.

Вспомнишь разлуку с улыбкою странной,
Многое вспомнишь родное, далекое,
Слушая ропот колёс непрестанный,
Глядя задумчиво в небо широкое.
1843



ВАСИЛИЙ КУРОЧКИН
(1831–1875)


СТАРЫЙ КАПРАЛ
(Вольный перевод стихотворения П.Беранже)
В ногу, ребята, идите,
Полно, не вешать ружья!
Трубка со мной… проводите
В отпуск последний меня.
Был я отцом вам, ребята…
Вся в сединах голова…
Вот она – служба солдата!..

В ногу, ребята! Раз! Два!
Грудью подайся!
Не хнычь, равняйся!..
Раз! Два! Раз! Два!

Я оскорбил офицера.
Молод и он оскорблять
Старых солдат. Для примера
Должно меня расстрелять.
Выпил я... Кровь заиграла…
Дерзкие слышу слова –
Тень императора встала…

В ногу, ребята! Раз! Два!
Грудью подайся!
Не хнычь, равняйся!..
Раз! Два! Раз! Два!

Ты, землячок, поскорее
К нашим стадам воротись;
Нивы у нас зеленее,
Легче дышать… Поклонись
Храмам селенья родного…
Боже! Старуха жива!..
Не говори ей ни слова…

В ногу, ребята! Раз! Два!
Грудью подайся!
Не хнычь, равняйся!..
Раз! Два! Раз! Два!

Кто там так громко рыдает?
А! я ее узнаю…
Русский поход вспоминаю…
Я отогрел всю семью…
Снежной, тяжелой дорогой
Нес ее сына… Вдова
Вымолит мир мне у Бога…

В ногу, ребята! Раз! Два!
Грудью подайся!
Не хнычь, равняйся!..
Раз! Два! Раз! Два!

Трубка никак догорела?
Нет, затянусь еще раз.
Близко, ребята. За дело!
Вра-ач! не завязывать глаз.
Целься вернее! Не гнуться!
Слушать команды слова!
Дай Бог домой вам верну...
..........................
В ногу, ребята! Раз! Два!
Раз! Два! Раз! Два!
1856



ЯКОВ ПОЛОНСКИЙ
(1819–1898)


ПЕСНЯ ЦЫГАНКИ
Мой костер в тумане светит;
Искры гаснут на лету…
Ночью нас никто не встретит;
Мы простимся на мосту.

Ночь пройдет – и спозаранок
В степь далеко, милый мой,
Я уйду с толпой цыганок
За кибиткой кочевой.

На прощанье шаль с каймою
Ты на мне узлом стяни:
Как концы ее с тобою
Мы сходились в эти дни.

Кто-то мне судьбу предскажет?
Кто-то завтра, сокол мой,
На груди моей развяжет
Узел, стянутый тобой?

Вспоминай, коли другая,
Друга милого любя,
Будет песни петь, играя
На коленях у тебя.

Мой костер в тумане светит;
Искры гаснут на лету…
Ночью нас никто не встретит;
Мы простимся на мосту.
1853



АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ
(1817–1875)


* * *
Средь шумного бала, случайно,
В тревоге мирской суеты,
Тебя я увидел, но тайна
Твои покрывала черты.

Лишь очи печально глядели,
А голос так дивно звучал,
Как звон отдаленной свирели,
Как моря играющий вал.

Мне стан твой понравился тонкий
И весь твой задумчивый вид,
А смех твой, и грустный и звонкий,
С тех пор в моем сердце звучит.

В часы одинокие ночи
Люблю я, усталый, прилечь –
Я вижу печальные очи,
Я слышу веселую речь;

И грустно я так засыпаю,
И в грёзах неведомых сплю…
Люблю ли тебя – я не знаю,
Но кажется мне, что люблю!
1851


* * *
Коль любить, так без рассудку,
Коль грозить, так не на шутку,
Коль ругнуть, так сгоряча,
Коль рубнуть, так уж сплеча!

Коли спорить, так уж смело,
Коль карать, так уж за дело,
Коль простить, так всей душой,
Коли пир, так пир горой!
1854


* * *
Кабы знала я, кабы ведала,
Не смотрела бы из окошечка
Я на молодца разудалого,
Как он ехал по нашей улице,
Набекрень заломивши мурмолку,
Как лихого коня буланого,
Звонконогого, долгогривого,
Супротив окон на дыбы вздымал!

Кабы знала я, кабы ведала,
Для него бы я не рядилася,
С золотой каймой ленту алую
В косу длинную не вплетала бы,
Рано до свету не вставала бы,
За околицу не спешила бы,
В росе ноженьки не мочила бы,
На проселок тот не глядела бы,
Не проедет ли тем проселком он,
На руке держа пестра сокола!

Кабы знала я, кабы ведала,
Не сидела бы поздно вечером,
Пригорюнившись, на завалинке,
На завалинке, близ колодезя,
Поджидаючи да гадаючи,
Не придет ли он, ненаглядный мой,
Напоить коня студеной водой!
1858


* * *
Благословляю вас, леса
Долины, нивы, горы, воды!
Благословляю я свободу
И голубые небеса!
И посох мой благословляю,
И эту бедную суму,
И степь от края и до края,
И солнца свет, и ночи тьму!
И одинокую тропинку,
По коей, нищий, я иду,
И в поле каждую былинку,
И в небе каждую звезду!
О, если б мог всю жизнь смешать я,
Всю душу вместе с вами слить!
О, если б мог в свои объятья
Я вас, враги, друзья и братья,
И всю природу заключить!
1858


ПАНТЕЛЕЙ-ЦЕЛИТЕЛЬ
Пантелей-государь ходит по полю,
И цветов и травы ему по пояс,
И все травы пред ним расступаются,
И цветы ему поклоняются.
И он знает их силы сокрытые,
Все благие и все ядовитые,
И всем добрым он травам, невредным,
Отвечает поклоном приветным,
А которы растут виноватые,
Тем он палкой грозит суковатою.

По листочку с благих собирает он,
И мешок ими свой наполняет он,
И на хворую братию бедную
Из них зелие варит целебное.
Государь Пантелей!
Ты и нас пожалей,
Свой чудесный елей
В наши раны излей,
В наши многие раны сердечные;
Есть меж нами душою увечные,
Есть и разумом тяжко болящие,
Есть глухие, немые, незрящие,
Опоенные злыми отравами, –
Помоги им своими ты травами!

А еще, государь, –
Чего не было встарь –
И такие меж нас попадаются,
Что лечением всяким гнушаются.
Они звона не терпят гуслярного,
Подавай им товару базарного!
Всё, чего им не взвесить, не смеряти,
Всё, кричат они, надо похерити;
Только то, говорят, и действительно,
Что для нашего тела чувствительно;
И приемы у них дубоватые,
И ученье-то их грязноватое,
И на этих людей,
Государь Пантелей,
Палки ты не жалей,
Суковатыя!
1866



НИКОЛАЙ НЕКРАСОВ
(1821–1878)


* * *
Вчерашний день, часу в шестом,
Зашел я на Сенную;
Там били женщину кнутом,
Крестьянку молодую.

Ни звука из ее груди,
Лишь бич свистал, играя...
И Музе я сказал: «Гляди!
Сестра твоя родная!»
1848


* * *
Внимая ужасам войны,
При каждой новой жертве боя
Мне жаль не друга, не жены,
Мне жаль не самого героя…
Увы! утешится жена,
И друга лучший друг забудет;
Но где-то есть душа одна –
Она до гроба помнить будет!
Средь лицемерных наших дел
И всякой пошлости и прозы
Один я в мире подсмотрел
Святые, искренние слезы –
То слезы бедных матерей!
Им не забыть своих детей,
Погибших на кровавой ниве,
Как не поднять плакучей иве
Своих поникнувших ветвей...
1856


* * *
В столицах шум, гремят витии,
Кипит словесная война,
А там, во глубине России, –
Там вековая тишина.
Лишь ветер не дает покою
Вершинам придорожных ив,
И выгибаются дугою,
Целуясь с матерью-землею,
Колосья бесконечных нив…
1857


РАЗМЫШЛЕНИЯ У ПАРАДНОГО ПОДЪЕЗДА
Вот парадный подъезд.
По торжественным дням,
Одержимый холопским недугом,
Целый город с каким-то испугом
Подъезжает к заветным дверям;
Записав свое имя и званье,
Разъезжаются гости домой,
Так глубоко довольны собой,
Что подумаешь – в том их призванье!
А в обычные дни этот пышный подъезд
Осаждают убогие лица:
Прожектеры, искатели мест,
И преклонный старик, и вдовица.
От него и к нему то и знай по утрам
Всё курьеры с бумагами скачут.
Возвращаясь, иной напевает «трам-трам»,
А иные просители плачут.

Раз я видел, сюда мужики подошли,
Деревенские русские люди,
Помолились на церковь и стали вдали,
Свесив русые головы к груди;
Показался швейцар. «Допусти», – говорят
С выраженьем надежды и муки.
Он гостей оглядел: некрасивы на взгляд!
Загорелые лица и руки,
Армячишка худой на плечах,
По котомке на спинах согнутых,
Крест на шее и кровь на ногах,
В самодельные лапти обутых
(Знать, брели-то долгонько они
Из каких-нибудь дальних губерний).
Кто-то крикнул швейцару: «Гони!
Наш не любит оборванной черни!»
И захлопнулась дверь. Постояв,
Развязали кошли пилигримы,
Но швейцар не пустил, скудной лепты не взяв,
И пошли они, солнцем палимы,
Повторяя: «Суди его бог!»,
Разводя безнадежно руками,
И, покуда я видеть их мог,
С непокрытыми шли головами...
<...>
За заставой, в харчевне убогой
Всё пропьют бедняки до рубля
И пойдут, побираясь дорогой,
И застонут... Родная земля!
Назови мне такую обитель,
Я такого угла не видал,
Где бы сеятель твой и хранитель,
Где бы русский мужик не стонал?
Стонет он по полям, по дорогам,
Стонет он по тюрьмам, по острогам,
В рудниках, на железной цепи;
Стонет он под овином, под стогом,
Под телегой, ночуя в степи;
Стонет в собственном бедном домишке,
Свету божьего солнца не рад;
Стонет в каждом глухом городишке,
У подъезда судов и палат.
Выдь на Волгу: чей стон раздается
Над великою русской рекой?
Этот стон у нас песней зовется –
То бурлаки идут бечевой!..
Волга! Волга!.. Весной многоводной
Ты не так заливаешь поля,
Как великою скорбью народной
Переполнилась наша земля, –
Где народ, там и стон... Эх, сердечный!
Что же значит твой стон бесконечный?
Ты проснешься ль, исполненный сил,
Иль, судеб повинуясь закону,
Всё, что мог, ты уже совершил, –
Создал песню, подобную стону,
И духовно навеки почил?..
1858


МОРОЗ, КРАСНЫЙ НОС
(отрывок)
Есть женщины в русских селеньях
С спокойною важностью лиц,
С красивою силой в движеньях,
С походкой, со взглядом цариц, –

Их разве слепой не заметит,
А зрячий о них говорит:
«Пройдёт – словно солнце осветит!
Посмотрит – рублём подарит!»

Идут они той же дорогой,
Какой весь народ наш идёт,
Но грязь обстановки убогой
К ним словно не липнет. Цветёт

Красавица, миру на диво,
Румяна, стройна, высока,
Во всякой одежде красива,
Ко всякой работе ловка.
<...>
По будням не любит безделья.
Зато вам ее не узнать,
Как сгонит улыбка веселья
С лица трудовую печать.

Такого сердечного смеха
И песни, и пляски такой
За деньги не купишь. «Утеха!» –
Твердят мужики меж собой.

В игре ее конный не словит,
В беде – не сробеет, – спасёт:
Коня на скаку остановит,
В горящую избу войдёт!
<...>
1863


ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА

Ваня
Папаша! кто строил эту дорогу?
Папаша
Граф Петр Андреич Клейнмихель, душенька!
Разговор в вагоне

I

Славная осень! Морозный, ядреный
Воздух усталые силы бодрит;
Лед неокрепший на речке студёной
Словно как тающий сахар лежит.

Около леса, как в мягкой постели,
Выспаться можно – покой и простор! –
Листья поблекнуть еще не успели,
Жёлты и свежи лежат, как ковер.
<…>
Всё хорошо под сиянием лунным,
Всюду родимую Русь узнаю…
Быстро лечу я по рельсам чугунным,
Думаю думу свою.

II

Добрый папаша! К чему в обаянии
Умного Ваню держать?
Вы мне позвольте при лунном сиянии
Правду ему показать.

Труд этот, Ваня, был страшно громаден –
Не по плечу одному!
В мире есть царь: этот царь беспощаден,
Голод названье ему.
<...>
Он-то согнал сюда массы народные,
Многие – в страшной борьбе,
К жизни воззвав эти дебри бесплодные, –
Гроб обрели здесь себе.

Прямо дороженька: насыпи узкие,
Столбики, рельсы, мосты.
А по бокам-то всё косточки русские…
Сколько их! Ванечка, знаешь ли ты?
<…>
«Мы надрывались под зноем, под холодом,
С вечно согнутой спиной,
Жили в землянках, боролися с голодом,
Мерзли и мокли, болели цингой.

Грабили нас грамотеи-десятники,
Секло начальство, давила нужда…
Всё претерпели мы, божии ратники
Мирные дети труда!

Братья! Вы наши плоды пожинаете!
Нам же в земле истлевать суждено…
Всё ли нас, бедных, добром поминаете
Или забыли давно?..»

Не ужасайся их пения дикого!
С Волхова, с матушки-Волги, с Оки,
С разных концов государства великого –
Это всё братья твои – мужики!

Стыдно робеть, закрываться перчаткою,
Ты уж не маленький!.. Волосом рус,
Видишь стоит, изможден лихорадкою,
Высокорослый больной белорус:

Губы бескровные, веки упавшие,
Язвы на тощих руках,
Вечно в воде по колено стоявшие,
Ноги опухли; колтун в волосах;

Ямою грудь, что на заступ старательно
Изо дня в день налегала весь век…
Ты приглядись к нему, Ваня, внимательно:
Трудно свой хлеб добывал человек!

Не разогнув свою спину горбатую,
Он и теперь еще тупо молчит
И механически ржавой лопатою
Мерзлую землю долбит.

Эту привычку к труду благородную
Нам бы не худо с тобой перенять…
Благослови же работу народную
И научись мужика уважать.
<...>
1864


* * *
О муза! я у двери гроба!
Пускай я много виноват,
Пусть увеличит во сто крат
Мои вины людская злоба –
Не плачь! завиден жребий наш,
Не надругаются над нами:
Меж мной и честными сердцами
Порваться долго ты не дашь
Живому, кровному союзу!
Не русский – взглянет без любви
На эту бледную, в крови,
Кнутом иссеченную музу...
1877


* * *
Много истратят задора горячего
Все над могилой моей.
Родина милая, сына лежачего
Благослови, а не бей!..
1877

Звучат стихи Николая Некрасова



ИВАН СУРИКОВ
(1841–1880)


РЯБИНА
Что шумишь, качаясь,
Тонкая рябина,
Низко наклоняясь
Головою к тыну?

«Там, за тыном, в поле,
Над рекой глубокой,
Тоже одиноко
Дуб растет высокий.

Как бы мне, рябине,
К дубу перебраться,
Я б тогда не стала
Гнуться и качаться.

Тонкими ветвями
Я б к нему прижалась
И с его листами
День и ночь шепталась.

Но нельзя рябине
К дубу перебраться…
Знать судьба такая –
Век одной качаться».
1864


* * *
Степь да степь кругом,
Путь далёк лежит.
В той степи глухой,
Замерзал ямщик.

И набравшись сил,
Чуя смертный час,
Он товарищу
Отдавал наказ:

– Ты, товарищ мой,
Не попомни зла,
Здесь, в степи глухой,
Схорони меня.

Ты лошадушек
Сведи к батюшке,
Передай поклон
Родной матушке.

А жене скажи
Слово прощальное
И отдай кольцо
Обручальное.

Пусть она по мне
Не печалится,
С тем, кто сердцу мил,
Обвенчается.

Обо мне скажи,
Что в степи замёрз,
А любовь её
Я с собой унёс.
?


* * *
Осень… Дождик ведром
С неба хмурого льет;
На работу чуть свет
Молодчина идет.

На плечах у него
Кафтанишка худой;
Он шагает в грязи
По колено босой.

Он идет да поет,
Над погодой смеясь;
Из-под ног у него
Брызжет в стороны грязь.

Холод, голод, нужду
Сносит он до конца, –
И не в силах беда
Сокрушить молодца.
<…>
Эх, родимый мой брат!
Много силы в тебе!
Эту силу твою
Сокрушить ли судьбе!..
1866



ВАСИЛИЙ ЧУЕВСКИЙ
(?)


* * *
Гори, гори, моя звезда,
Звезда любви приветная!
Ты у меня одна заветная,
Другой не будет никогда!

Сойдет ли ночь на землю ясная,
Звезд много блещет в небесах,
Но ты одна, моя прекрасная,
Горишь в отрадных мне лучах.

Звезда надежды благодатная,
Звезда любви волшебных дней,
Ты будешь вечно незакатная
В душе тоскующей моей!

Твоих лучей небесной силою
Вся жизнь моя озарена.
Умру ли я – ты над могилою
Гори, сияй, моя звезда!
1868



АЛЕКСАНДР АПУХТИН
(1840–1893)


ПАРА ГНЕДЫХ
Пара гнедых, запряженных с зарею,
Тощих, голодных и грустных на вид,
Вечно бредете вы мелкой рысцою,
Вечно ваш кучер куда-то спешит.
Были когда-то и вы рысаками
И кучеров вы имели лихих,
Ваша хозяйка состарилась с вами,
Пара гнедых!

Ваша хозяйка в старинные годы
Много имела хозяев сама,
Опытных в дом привлекала из моды,
Более нежных сводила с ума.
Таял в объятьях любовник счастливый,
Таял порой капитал у иных;
Часто стоять на конюшне могли вы,
Пара гнедых!

Грек из Одессы и жид из Варшавы,
Юный корнет и седой генерал, –
Каждый искал в ней любви и забавы
И на груди у нее засыпал.
Где же они, в какой новой богине
Ищут теперь идеалов своих?
Вы, только вы и верны ей доныне,
Пара гнедых!

Вот отчего, запрягаясь с зарею
И голодая по нескольку дней,
Вы продвигаетесь мелкой рысцою
И возбуждаете смех у людей.
Старость, как ночь, вам и ей угрожает,
Говор толпы невозвратно затих,
И только кнут вас порою ласкает,
Пара гнедых!
1870



ВЛАДИМИР СОЛОВЬЁВ
(1853–1900)


ПАНМОНГОЛИЗМ
Панмонголизм! Хоть слово дико,
Но мне ласкает слух оно,
Как бы предвестием великой
Судьбины божией полно.
<…>
Судьбою павшей Византии
Мы научиться не хотим,
И всё твердят льстецы России:
Ты – третий Рим, ты – третий Рим!
<…>
О Русь! забудь былую славу:
Орел двуглавый сокрушен,
И желтым детям на забаву
Даны клочки твоих знамен.
1894



ИННОКЕНТИЙ АННЕНСКИЙ
(1855–1909)


* * *
Среди миров, в мерцании светил
Одной Звезды я повторяю имя…
Не потому, чтоб я Ее любил,
А потому, что я томлюсь с другими.

И если мне сомненье тяжело,
Я у Нее одной молю ответа,
Не потому, что от Нее светло,
А потому, что с Ней не надо света.
1901



ФЁДОР СОЛОГУБ
(1863–1927)


* * *
Наш тусклый глаз печально слеп,
И только плоскость нам знакома.
Наш мир широкий – только склеп
В подвале творческого дома.
<…>
Давно ли темная Казань
Была приютом вдохновений,
И колебал Евклида грань
Наш Лобачевский, светлый гений!
<…>
А мы предчувствием живем,
Не лгут позывы и усилья,
Настанет срок, – и обретем
Несущие к свободе крылья.
1923



ВАЛЕРИЙ БРЮСОВ
(1873–1924)


ЧИСЛА
Мечтатели, сибиллы и пророки
Дорогами, запретными для мысли,
Проникли – вне сознания – далеко,
Туда, где светят царственные числа.
<...>
Вам поклоняюсь, вас желаю числа!
Свободные, бесплотные, как тени,
Вы радугой связующей повисли
К раздумиям с вершины вдохновенья!
1898


РАБОТА
Единое счастье – работа,
В полях, за станком, за столом, –
Работа до жаркого пота,
Работа без лишнего счета, –
Часы за упорным трудом!
<...>
Работай! Незримо, чудесно
Работа, как сев, прорастет:
Что станет с плодами, – безвестно,
Но благостно, влагой небесной,
Труд всякий падет на народ.

Великая радость – работа,
В полях, за станком, за столом!
Работай до жаркого пота,
Работай без лишнего счета, –
Всё счастье земли за трудом!
1917


* * *
Только русский, знавший с детства
Тяжесть вечной духоты,
С жутью взявший, как наследство,
Дедов страстные мечты;

Тот, кто выпил полной чашей
Нашей пошлой правды муть, –
Без притворства может к нашей
Новой вольности примкнуть.

Мы пугаем. Да, мы – дики,
Тесан грубо наш народ;
Ведь века над ним владыки
Простирали тяжкий гнет.

И когда в толпе шумливой
Слышишь брань и буйный крик, –
Вникни думой терпеливой
В новый пламенный язык.

Ты расслышишь в нём, что прежде
Не звучало нам вовек:
В нём теперь – простор надежде,
В нём – свободный человек.
<…>
Полюби ж в толпе вседневной
Шум ее, и гул, и гам,
Даже грубый, даже гневный,
Даже с бранью пополам.
1919


МИР ЭЛЕКТРОНА
Быть может, эти электроны –
Миры, где пять материков,
Искусства, знанья, войны, троны
И память сорока веков.

Еще, быть может, каждый атом –
Вселенная, где сто планет;
Там всё, что здесь, в объеме сжатом,
Но также то, чего здесь нет.

Их меры малы, но всё та же
Их бесконечность, как и здесь;
Там скорбь и страсть, как здесь, и даже
Там та же мировая спесь.

Их мудрецы, свой мир бескрайний
Поставив центром бытия,
Спешат проникнуть в искры тайны
И умствуют, как ныне я.

А в миг, когда из разрушенья
Творятся токи новых сил,
Кричат в мечтах самовнушенья,
Что бог свой светоч загасил!
1922



ИВАН БУНИН
(1870–1953)


РОДИНЕ
Они глумятся над тобою,
Они, о родина, корят
Тебя твоею простотою,
Убогим видом черных хат…

Так сын спокойный и нахальный,
Стыдится матери своей –
Усталой, робкой и печальной
Средь городских его друзей.

Глядит с улыбкой состраданья
На ту, кто сотни верст брела
И для него, ко дню свиданья,
Последний грошик сберегла.
1891


ОДИНОЧЕСТВО
И ветер, и дождик, и мгла
Над холодной пустыней воды.
Здесь жизнь до весны умерла,
До весны опустели сады.
Я на даче один. Мне темно
За мольбертом, и дует в окно.

Вчера ты была у меня,
Но тебе уж тоскливо со мной.
Под вечер ненастного дня
Ты мне стала казаться женой...
Что ж, прощай! Как-нибудь до весны
Проживу и один – без жены...

Сегодня идут без конца
Те же тучи – гряда за грядой.
Твой след под дождем у крыльца
Расплылся, налился водой.
И мне больно глядеть одному
В предвечернюю серую тьму.

Мне крикнуть хотелось вослед:
«Воротись, я сроднился с тобой!»
Но для женщины прошлого нет:
Разлюбила – и стал ей чужой.
Что ж! Камин затоплю, буду пить...
Хорошо бы собаку купить.
1903


* * *
И цветы, и шмели, и трава, и колосья,
И лазурь, и полуденный зной…
Срок настанет – господь сына блудного спросит:
«Был ли счастлив ты в жизни земной?»

И забуду я всё – вспомню только вот эти
Полевые пути меж колосьев и трав –
И от сладостных слез не успею ответить,
К милосердным коленям припав.
1918



ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН
(1887–1941)


NOCTURNE
Месяц гладит камыши
Сквозь сирени шалаши...
Всё – душа, и ни души.

Всё – мечта, всё – божество,
Вечной тайны волшебство,
Вечной жизни торжество.

Лес – как сказочный камыш,
А камыш – как лес-малыш.
Тишь – как жизнь, и жизнь – как тишь.

Колыхается туман –
Как мечты моей обман,
Как минувшего роман...

Как душиста, хороша
Белых яблонь пороша...
Ни души, и всё – душа!
1908


КЛАССИЧЕСКИЕ РОЗЫ

Как хороши, как свежи были розы
В моем саду! Как взор прельщали мой!
Как я молил весенние морозы
Не трогать их холодною рукой!
И.Мятлев. 1834 г.


В те времена, когда роились грезы
В сердцах людей, прозрачны и ясны,
Как хороши, как свежи были розы
Моей любви, и славы, и весны!

Прошли лета, и всюду льются слезы...
Нет ни страны, ни тех, кто жил в стране...
Как хороши, как свежи ныне розы
Воспоминаний о минувшем дне!

Но дни идут – уже стихают грозы.
Вернуться в дом Россия ищет троп...
Как хороши, как свежи будут розы,
Моей страной мне брошенные в гроб!
1925



КОНСТАНТИН БАЛЬМОНТ
(1867–1942)


БЕЗ УЛЫБКИ, БЕЗ СЛОВ
На алмазном покрове снегов,
Под холодным сияньем луны,
Хорошо нам с тобой! Без улыбки, без слов,
Обитатели призрачной светлой страны,
Погрузились мы в море загадочных снов
В царстве бледной луны.

Как отрадно в глубокий полуночный час
На мгновенье все скорби по-детски забыть
И, забыв, что любовь невозможна для нас,
Как отрадно мечтать и любить –
Без улыбки, без слов,
Средь ночной тишины,
В царстве чистых снегов,
В царстве бледной луны.
1893


АВГУСТ
Как ясен август, нежный и спокойный,
Сознавший мимолетность красоты.
Позолотив древесные листы,
Он чувства заключил в порядок стройный.

В нем кажется ошибкой полдень знойный, –
С ним больше сродны грустные мечты,
Прохлада, прелесть тихой простоты
И отдыха от жизни беспокойной.

В последний раз пред острием серпа
Красуются колосья наливные,
Взамен цветов везде плоды земные.

Отраден вид тяжелого снопа,
А в небе – журавлей летит толпа
И кликом шлет «прости» в места родные.
1893


* * *
Слова смолкали на устах,
Мелькал смычок, рыдала скрипка,
И возникала в двух сердцах
Безумно-светлая ошибка.

И взоры жадные слились
В мечте, которой нет названья,
И нитью зыбкою сплелись,
Томясь и не страшась признанья.

Среди толпы, среди огней
Любовь росла и возрастала,
И скрипка, точно слившись с ней,
Дрожала, пела и рыдала.
1894


КОЛОКОЛЬНЫЙ ЗВОН
Как нежный звук любовных слов
На языке полупонятном,
Твердит о счастье непонятном
Далекий звук колоколов.

В прозрачный час вечерних снов
В саду густом и ароматном
Я полон дум о невозвратном,
О светлых днях иных годов.

Но меркнет вечер, догорая,
Теснится тьма со всех сторон;
И я напрасно возмущен

Мечтой утраченного рая;
И в отдаленье замирая,
Смолкает колокола звон.
1894


* * *
Белый лебедь, лебедь чистый,
Сны твои всегда безмолвны,
Безмятежно-серебристый,
Ты скользишь, рождая волны.

Пред тобою глубь немая,
Без привета, без ответа,
Но скользишь ты, утопая
В бездне воздуха и света.

Над тобой – эфир бездонный
С яркой Утренней Звездою,
Ты скользишь, преображенный
Отраженной красотою.

Ласка нежности бесстрастной,
Недосказанной, несмелой,
Призрак женственно-прекрасный,
Лебедь чистый, лебедь белый.
1897


ХВАЛА СОНЕТУ
Люблю тебя, законченность сонета,
С надменною твоею красотой,
Как правильную четкость силуэта
Красавицы изысканно-простой,

Чей стан воздушный с грудью молодой
Хранит сиянье матового света
В волне волос недвижно-золотой,
Чьей пышностью она полуодета.

Да, истинный сонет таков, как ты,
Пластическая радость красоты, –
Но иногда он мстит своим напевом.

И не однажды в сердце поражал
Сонет, несущий смерть, горящий гневом,
Холодный, острый, меткий, как кинжал.
1899


ПРОПОВЕДНИКАМ
Есть много струй в подлунном этом мире,
Ключи поют в пещерах, где темно,
Звеня, как дух, на семиструнной лире,
О том, что духам пенье суждено.

Нам в звонах – наслаждение одно,
Мы духи струн земных на шумном пире,
Но вам, врагам, понять нас не дано,
Для рек в разливе надо русла шире.

Жрецы элементарных теорем,
Вы проповедей не ждите от поэта,
Я проповедь скажу на благо света –

Не скукой слов, давно известной всем
А звучной полногласностью сонета,
Не найденной пока еще никем!
1899


РАВНИНА
Необозримая равнина,
Неумолимая земля –
Леса, холмы, болота, тина,
Тоскливо-скудные поля.

Полгода – холод беспощадный,
Полгода – дождь и душный зной,
Расцвет природы безотрадной
С ее убогою весной.

Полупогаснувшие взоры
Навек поблекшего лица,
Неизреченные укоры,
Порабощенность без конца.

Невоплощенные зачатья, –
О, трижды скорбная страна,
Твое название – проклятье,
Ты навсегда осуждена.
1899


МАЙЯ

Познавший сущность
стал выше печали.
Шри-Шанкара-Ачария


Тигры стонали в глубоких долинах.
Чáмпак, цветущий в столетие раз,
Пряный, дышал между гор, на вершинах.
Месяц за скалы проплыл и погас.

В темной пещере задумчивый иоги,
Маг-заклинатель, бледней мертвеца,
Что-то шептал, и властительно-строги
Были черты сверхземного лица.

Мантру читал он, святое моленье;
Только прочел – и пред ним, как во сне,
Стали качаться, носиться виденья,
Стали кружиться в ночной тишине.

Тени, и люди, и боги, и звери,
Время, пространство, причина, и цель,
Пышность восторга, и сумрак потери,
Смерть на мгновенье, и вновь колыбель.

Ткань без предела, картина без рамы,
Сонмы враждебных бесчисленных «я»,
Мрак отпаденья от вечного Брамы,
Ужас мучительный, сон бытия.

К самому небу возносятся горы,
Рушится с гулом утес на утес,
Топот и ропот, мольбы и укоры,
Тысячи быстрых и звонких колес.

Бешено мчатся и люди и боги…
«Майя! О, Майя! Лучистый обман!
Жизнь – для незнающих, призрак – для иоги,
Майя – бездушный немой океан!»

Скрылись виденья. На горных вершинах
Ветер в узорах ветвей трепетал.
Тигры стонали в глубоких долинах.
Чáмпак, цветок вековой, отцветал.
1899


* * *
Я – изысканность русской медлительной речи,
Предо мною другие поэты – предтечи,
Я впервые открыл в этой речи уклоны,
Перепевные, гневные, нежные звоны.

Я – внезапный излом,
Я – играющий гром,
Я – прозрачный ручей,
Я – для всех и ничей.

Переплеск многопенный, разорванно-слитный,
Самоцветные камни земли самобытной,
Переклички лесные зеленого мая –
Всё возьму, всё пойму, у других отнимая.

Вечно юный, как сон,
Сильный тем, что влюблен
И в себя и в других,
Я – изысканный стих.
1901


ВЕСЬ – ВЕСНА
«Мой милый! – ты сказала мне, –
Зачем в душевной глубине
Ты будишь бурные желанья?
Всё, что в тебе, влечет меня.
И вот в душе моей, звеня,
Растет, растет очарованье!»

Тебя люблю я столько лет,
И нежен я, и я поэт.
Так как же это, совершенство,
Что я тебя своей не звал,
Что я тебя не целовал,
Не задыхался от блаженства?

Скажи мне, счастье, почему?
Пойми: никак я не пойму,
Зачем мы стали у предела?
Зачем не хочешь ты любить,
Себя в восторге позабыть,
Отдать и душу мне и тело?

Пойми, о нежная мечта:
Я жизнь, я солнце, красота,
Я время сказкой зачарую,
Я в страсти звезды создаю,
Я весь – весна, когда пою,
Я – светлый бог, когда целую!
1901


* * *
Итак, попавши в плен земной,
Возлюбим, братья, мир иной,
Следя за царственной – Луной.

Внемлите вкрадчивой струне
И присягните молча мне
В повиновении – Луне.

Восславим, сестры, глубину,
Любовь к любви, любовь-волну,
Восхвалим ласки и – Луну.

Она одна, она одна
Для всех влюбленных нам дана,
Непобедимая – Луна.
1902


Я НЕ ЗНАЮ МУДРОСТИ
Я не знаю мудрости, годной для других,
Только мимолетности я влагаю в стих.
В каждой мимолетности вижу я миры,
Полные изменчивой радужной игры.

Не кляните, мудрые. Что вам до меня?
Я ведь только облачко, полное огня.
Я ведь только облачко. Видите: плыву.
Я зову мечтателей… Вас я не зову!
1902


ЗВЕЗДНЫЙ ХОРОВОД
Я заглянул во столько глаз,
Что позабыл я навсегда,
Когда любил я в первый раз,
И не любил – когда?

Как тот севильский Дон-Жуан,
Я – Вечный Жид, минутный муж.
Я знаю сказки многих стран
И тайну многих душ.

Мгновенья нежной красоты
Соткал я в звездный хоровод.
Но неисчерпанность мечты
Меня зовет – вперед.

Что было раз, то было раз,
Душе любить запрета нет.
Хочу я блеска новых глаз,
Непознанных планет.

Волненье сладостной тоски
Меня уносит вновь и вновь.
И я всегда гляжу в зрачки,
Чтоб в них читать – любовь.
1903


НАШ ЦАРЬ
Наш царь – Мукден, наш царь – Цусима,
Наш царь – кровавое пятно,
Зловонье пороха и дыма,
В котором разуму – темно.

Наш царь – убожество слепое,
Тюрьма и кнут, подсуд, расстрел,
Царь-висельник, тем низкий вдвое,
Что обещал, но дать не смел.

Он трус, он чувствует с запинкой,
Но будет, – час расплаты ждет.
Кто начал царствовать Ходынкой,
Тот кончит, встав на эшафот.
1906

Звучат стихи Константина Бальмонта



 ПОЭЗИЯ И ПРОЗА РЕВОЛЮЦИЙ

ДУБИНУШКА
Много песен слыхал я в родной стороне,
В них про радость и горе мне пели,
Из всех песен одна в память врезалась мне –
Это песня рабочей артели.

Эх, дубинушка, ухнем!
Эх, зеленая, сама пойдёт!
Подёрнем, подёрнем
Да ухнем!

И от дедов к отцам, от отцов к сыновьям
Эта песня идет по наследству.
И как только работать нам станет невмочь,
Мы к дубине, как к верному средству.

Эх, дубинушка, ухнем!
Эх, зеленая, сама пойдёт!
Подёрнем, подёрнем
Да ухнем!

Но настанет пора, и проснётся народ,
Разогнёт он могучую спину.
И на бар и царя, на попов и господ
Он отыщет покрепче дубину!

Эх, дубинушка, ухнем!
Эх, зеленая, сама пойдёт!
Подёрнем, подёрнем
Да ухнем!
(автор неизвестен)



ДМИТРИЙ ДАВЫДОВ
(1811–1888)


* * *
Славное море – священный Байкал,
Славный корабль – омулёвая бочка.
Эй, баргузин, пошевеливай вал, –
Молодцу плыть недалечко.

Долго я тяжкие цепи носил,
Долго бродил я в горах Акатуя.
Старый товарищ бежать пособил,
Ожил я волю почуя.

Шилка и Нерчинск не страшны теперь –
Горная стража меня не поймала,
В дебрях не тронул прожорливый зверь,
Пуля стрелка миновала.

Шел я и в ночь, и средь белого дня,
Вкруг городов озираяся зорко,
Хлебом кормили крестьянки меня,
Парни снабжали махоркой.

Славное море – священный Байкал,
Славный мой парус – кафтан дыроватый,
Эй, баргузин, пошевеливай вал, –
Слышатся бури раскаты.
1863



ИНТЕРНАЦИОНАЛ
Эжен Потье / Пьер Дегейтер (1888)
русский перевод А.Коц

Вставай, проклятьем заклеймённый,
Весь мир голодных и рабов!
Кипит наш разум возмущённый
И смертный бой вести готов.

Весь мир насилья мы разрушим
До основанья, а затем
Мы наш, мы новый мир построим,
Кто был ничем, тот станет всем.

Это есть наш последний
И решительный бой,
С Интернационалом
Воспрянет род людской!

Никто не даст нам избавленья –
Ни бог, ни царь и не герой,
Добьёмся мы освобожденья
Своею собственной рукой.

Чтоб свергнуть гнёт рукой умелой,
Отвоевать своё добро,
Вздувайте горн и куйте смело,
Пока железо горячо.

Это есть наш последний
И решительный бой,
С Интернационалом
Воспрянет род людской!

Лишь мы, работники всемирной
Великой армии труда,
Владеть землей имеем право,
А паразиты – никогда.

И если гром великий грянет
Над сворой псов и палачей,
Для нас всё так же солнце станет
Сиять огнем своих лучей.

Это есть наш последний
И решительный бой,
С Интернационалом
Воспрянет род людской!



ВАРШАВЯНКА
В.Свендицкий / В.Вольский
пер. Г.Кржижановский

Вихри враждебные веют над нами,
Тёмные силы нас злобно влекут,
В бой роковой мы вступили с врагами,
Нас еще судьбы безвестные ждут.

Но мы подымем гордо и смело
Знамя борьбы за рабочее дело,
Знамя великой борьбы всех народов
За лучший мир, за святую свободу.

На бой кровавый,
Святой и правый,
Марш, марш вперёд,
Рабочий народ!

Мрёт в наши дни с голодухи рабочий.
Станем ли, братья, мы дольше молчать?
Наших сподвижников юные очи
Может ли вид эшафотов пугать?

В битве великой не сгинут бесследно
Павшие с честью во имя идей,
Их имена в нашей песне победной
Станут священны мильонам людей.

На бой кровавый,
Святой и правый,
Марш, марш вперёд,
Рабочий народ!

Нам ненавистны тиранов короны,
Цепи народа-страдальца мы чтим,
Кровью народной залитые троны
Кровью мы наших врагов обагрим.

Месть беспощадная всем супостатам,
Всем паразитам трудящихся масс,
Мщенье и смерть всем царям-плутократам,
Близок победы торжественный час.

На бой кровавый,
Святой и правый,
Марш, марш вперёд,
Рабочий народ!
1897



МАКСИМ ГОРЬКИЙ
(1868–1936)


ПЕСНЯ О БУРЕВЕСТНИКЕ.
Над седой равниной моря
ветер тучи собирает.
Между тучами и морем
гордо реет Буревестник,
черной молнии подобный.
То крылом волны касаясь,
то стрелой взмывая к тучам,
он кричит, и – тучи слышат
радость в смелом крике птицы.
В этом крике – жажда бури!
Силу гнева, пламя страсти
и уверенность в победе
слышат тучи в этом крике.
Чайки стонут перед бурей, –
стонут, мечутся над морем
и на дно его готовы
спрятать ужас свой пред бурей.
И гагары тоже стонут, –
им, гагарам, недоступно
наслажденье битвой жизни,
гром ударов их пугает.
Глупый пингвин робко прячет
тело жирное в утесы…
Только гордый Буревестник
реет смело и свободно
над седым от пены морем!
<…>
Ветер воет… Гром грохочет…
Синим пламенем пылают
стаи туч над бездной моря.
Море ловит стрелы молний
и в своей пучине гасит.
Точно огненные змеи,
вьются в море, исчезая,
отраженья этих молний.
Буря! Скоро грянет буря!
Это смелый Буревестник
гордо реет между молний
над ревущим гневно морем;
то кричит пророк победы:
– Пусть сильнее грянет буря!..
1901



САША ЧЕРНЫЙ
(1880–1932)


ЛАМЕНТАЦИИ
Хорошо при свете лампы
Книжки милые читать,
Пересматривать эстампы
И по клавишам бренчать, –

Щекоча мозги и чувства
Обаяньем красоты,
Лить душистый мёд искусства
В бездну русской пустоты…

В книгах жизнь широким пиром
Тешит всех своих гостей,
Окружая их гарниром
Из страданья и страстей:

Смех, борьба и перемены,
С мясом вырван каждый клок!
А у нас… углы да стены
А над ними потолок.

Но подчас, не веря мифам,
Так событий личных ждёшь!
Заболеть бы, что ли, тифом,
Учинить бы, что ль, дебош?

В книгах гений Соловьёвых,
Гейне, Гёте и Золя,
А вокруг от Ивановых
Содрогается земля.

На полотнах Магдалины,
Сонм Мадонн, Венер и Фрин,
А вокруг – кривые спины
Мутноглазых Акулин.

Где событья нашей жизни,
Кроме насморка и блох?
Мы давно живём, как слизни,
В нищете случайных крох.

Спим и хнычем. В виде спорта,
Не волнуясь, не любя,
Ищем бога, ищем черта,
Потеряв самих себя.

И с утра до поздней ночи
Все, от крошек до старух,
Углубив в страницы очи,
Небывалым дразнят дух.

В звуках музыки – страданье,
Боль любви и шепот грёз,
А вокруг одно мычанье,
Стоны, храп и посвист лоз.

Отчего? Молчи и дохни.
Рок – хозяин, ты – лишь раб.
Плюнь, ослепни и оглохни
И ворочайся, как краб!

…Хорошо при свете лампы
Книжки милые читать,
Перелистывать эстампы
И по клавишам бренчать.
1909


* * *
Ослу образованье дали.
Он стал умней? Едва ли.
Но раньше, как осел,
Он просто чушь порол,
А ныне – ах, злодей –
Он, с важностью педанта,
При каждой глупости своей
Ссылается на Канта.
1910


ОКРАИНА ПЕТЕРБУРГА
Время года неизвестно.
Мгла клубится пеленой.
С неба падает отвесно
Мелкий бисер водяной.

Фонари горят, как бельма,
Липкий смрад повис кругом,
За рубашку ветер-шельма
Лезет острым холодком.

Пьяный чуйка обнял нежно
Мокрый столб – и голосит.
Бесконечно, безнадежно
Кислый дождик моросит…

Поливает стены, крыши,
Землю, дрожки лошадей.
Из ночной пивной всё выше
Граммофон хрипит, злодей.

«Па-ца-луем дай забвенье!»
Прямо за сердце берёт.
На панели тоже пенье:
Проститутку дворник бьёт.

Брань и звуки заушений…
И на них из всех дверей
Побежали светотени
Жадных к зрелищу зверей.

Смех, советы, прибаутки,
Хлипкий плач, свистки и вой –
Мчится к бедной проститутке
Постовой городовой.

Увели… Темно и тихо.
Лишь в ночной пивной вдали
Граммофон выводит лихо:
«Муки сердца утоли!»
1910


ДО РЕАКЦИИ
Дух свободы… К перестройке
Вся страна стремится,
Полицейский в грязной Мойке
Хочет утопиться.

Не топись охранный воин, –
Воля улыбнется!
Полицейский! Будь спокоен:
Старый гнёт вернётся…
1906


КОМУ ЖИВЁТСЯ ВЕСЕЛО?
Попу медоточивому –
Развратному и лживому,
С идеей монархической,
С расправою физической…

Начальнику гуманному,
Банкиру иностранному,
Любимцу иудейскому –
Полковнику гвардейскому;

Герою с аксельбантами,
С «восточными» талантами;
Любому губернатору,
Манежному оратору;

Правопорядку правому,
Городовому бравому
С огромными усищами
И страшными глазищами;

Сыскному отделению
И Меньшикову-гению;
Отшельнику Кронштатскому,
Фельдфебелю солдатскому;

Известному предателю –
Суворину-писателю,
Премьеру-графу новому,
Всегда на всё готовому.

Всем им живётся весело,
Вольготно на Руси…
1906


СЛИШКОМ МНОГО
Слишком много разговоров,
Пересудов, перекоров,
Бесконечных рассуждений,
Полувзглядов, полумнений…
Слишком много.

Слишком много безразличных,
Веселящихся, безличных,
Жизнерадостно-утробных,
Всепрощающих, незлобных…
Слишком много.

Слишком много терпеливых,
Неуверенных, плаксивых;
Робких, маленьких, забитых,
Растерявшихся, разбитых…
Слишком много.

Слишком много паразитов,
Фарисеев, иезуитов,
Губернаторов-удавов,
Патриотов-волкодавов…
Слишком много.

Слишком много слуг лукавых.
Партий правых, жертв кровавых.
И растёт в душе тревога,
Что терпения у бога
Слишком много!
1906



ДЕМЬЯН БЕДНЫЙ
(1883–1945)


ПРИКАЗАНО, ДА ПРАВДЫ НЕ СКАЗАНО
(Солдатская песня)

Нам в бой идти приказано:
«За землю станьте честно!»
За землю? Чью? Не сказано.
Помещичью, известно!

Нам в бой идти приказано:
«Да здравствует свобода!»
Свобода? Чья? Не сказано.
А только – не народа.

Нам в бой идти приказано –
«Союзных ради наций».
А главного не сказано:
Чьих ради ассигнаций?

Кому война – заплатушки,
Кому – мильон прибытку.
Доколе ж нам, ребятушки,
Терпеть лихую пытку?
1917



НЕИЗВЕСТНЫЕ И МАЛОИЗВЕСТНЫЕ АВТОРЫ

* * *
Русские долины
Все горят в огне,
Бедные деревни
Дремлют в тяжком сне…
Мрачно в них, убого…
Мертвецы…Кресты…
Пожди немного:
Встанешь, Русь, и ты.
1905


* * *
Вот они, мужи искомые,
Нужд отечества печальники!
Эва, лица-то знакомые –
Те же всё столоначальники!
1905


* * *
Дали волю – нету воли.
Ждали землю – нет земли.
Баре всё пораскололи,
Обманули, провели…

Ждали Думу. Дали Думу,
Но тревожится душа:
На словах-то много шуму,
А на деле – ни шиша…

Тошно жить, а ждать устали…
И чего ещё тут ждать?
Нынче, после, ближе, дале, –
Всё равно нам умирать.

Всё равно – отчизноеды
Не сдадутся так, сдобра…
Прекратить пора бы беды,
Образумить их пора.

Полно гнуть пред ними спину,
Полно падать брюхом в грязь!
Поднимай-ка, брат, дубину
И лупи, благословясь!
1906


ЧЕПУХА
Говорят, что на Руси
Дали нам свободу
И поэтому теперь
Жить легко народу.
Чепуха! чепуха!
Это просто шутки,
Либо злые языки
Распускают утки.

Говорят, что на Руси
Думу созывали
И правительство и все
Ей рукоплескали.
Чепуха! чепуха!
Это просто шутки,
Либо злые языки
Распускают утки.

Говорят, что в октябре
Дали нам реформы
И что нынче цензора
Только для проформы.
Чепуха! чепуха!
Это просто шутки,
Либо злые языки
Распускают утки.
1906


* * *
О восторг! Свобода слова
Нам теперь дана,
Засияет жизнью новой
Наша сторона!
Без сомнений, без оглядки
Будем мы писать,
И… китайские порядки
Смело обличать.
1906


НАШИ СВОБОДЫ
Свобод российских не понять,
Чужим аршином их не смерить,
У них особенная стать,
В свободы наши надо верить!
(Ф.Куликов, 1905)


* * *
Тиха, как подлая воровка,
И с каждым часом всё наглей,
Везде позорная веревка
Царит на родине моей.
Полны смирительного рвенья,
Христовой истины столпы,
Ей шлют свои благословенья
И «патриоты», и попы.
О вы, творцы жестокой были,
Неумолимые сердца,
Вы все как будто бы забыли,
Что у веревки два конца.
(А.Радзиевский, 1907)



МАКСИМИЛИАН ВОЛОШИН
(1877–1932)


СТРАННИК
По ночам, когда в тумане
Звезды в небе время ткут,
Я ловлю разрывы ткани
В вечном кружеве минут.
Я ловлю в мгновенья эти,
Как свивается покров
Со всего, что в формах, в цвете,
Со всего, что в звуке слов.

Да, я помню мир иной –
Полустертый, непохожий,
В вашем мире я – прохожий,
Близкий всем, всему чужой.
Ряд случайных сочетаний
Мировых путей и сил
В этот мир замкнутых граней
Влил меня и воплотил.

Как ядро к ноге прикован
Шар земной. Свершая путь,
Я не смею, зачарован,
Вниз на звезды заглянуть.
Что одни зовут звериным,
Что одни зовут людским –
Мне, который был единым,
Стать отдельным и мужским!

Вечность с жгучей пустотою
Неразгаданных чудес
Скрыта близкой синевою
Примиряющих небес.
Мне так радостно и ново
Всё обычное для вас –
Я люблю обманность слова
И прозрачность ваших глаз.
Ваши детские понятья
Смерти, зла, любви, грехов –
Мир души, одетый в платье
Из священных, лживых слов.
Гармонично и поблёкло
В них мерцает мир вещей,
Как узорчатые стекла
В мгле готических церквей...
В вечных поисках истоков
Я люблю в себе следить
Жутких мыслей и пороков
Нас связующую нить.

Когда уйду я в вечность снова,
Мне раскроется она,
Так ослепительно ясна,
Так беспощадна и сурова,
И звездным ужасом полна!


ПРЕДВЕСТИЯ
Сознанье строгое есть в жестах Немезиды:
Умей читать условные черты:
Пред тем как сбылись Мартовские Иды,
Гудели в храмах медные щиты...
<…>
Уж занавес дрожит перед началом драмы,
Уж кто-то в темноте – всезрящий, как сова, –
Чертит круги, и строит пентаграммы,
И шепчет вещие заклятья и слова.
9 января 1905, С.-Петербург


АНГЕЛ МЩЕНЬЯ
Народу Русскому: Я скорбный Ангел Мщенья!
Я в раны чёрные – в распаханную новь
Кидаю семена. Прошли века терпенья.
И голос мой – набат. Хоругвь моя – как кровь.
На буйных очагах народного витийства,
Как призраки, взращу багряные цветы.
Я в сердце девушки вложу восторг убийства
И в душу детскую – кровавые мечты.
И дух возлюбит смерть, возлюбит крови алость.
Я грёзы счастия слезами затоплю.
Из сердца женщины святую выну жалость
И тусклой яростью ей очи ослеплю.
О, камни мостовых, которых лишь однажды
Коснулась кровь! я ведаю ваш счёт.
Я камни закляну заклятьем вечной жажды,
И кровь за кровь без меры потечёт.
Скажу восставшему: Я злую едкость стали
Придам в твоих руках картонному мечу!
На стогнах городов, где женщин истязали,
Я «знаки Рыб» на стенах начерчу.
Я синим пламенем пройду в душе народа,
Я красным пламенем пройду по городам.
Устами каждого воскликну я «Свобода!»,
Но разный смысл для каждого придам.
Я напишу: «Завет мой – Справедливость!»
И враг прочтёт: «Пощады больше нет»...
Убийству я придам манящую красивость,
И в душу мстителя вольётся страстный бред.
Меч справедливости – карающий и мстящий –
Отдам во власть толпе... И он в руках слепца
Сверкнёт стремительный, как молния разящий, –
Им сын заколет мать, им дочь убьёт отца.
Я каждому скажу: «Тебе – ключи надежды.
Один ты видишь свет. Для прочих он потух».
И будет он рыдать, и в горе рвать одежды,
И звать других... Но каждый будет глух.
Не сеятель сберёг колючий колос сева.
Принявший меч погибнет от меча.
Кто раз испил хмельной отравы гнева,
Тот станет палачом иль жертвой палача.
1906, Париж


ВЗЯТИЕ ТЮИЛЬРИ
(10 августа 1792 г.)
Париж в огне. Король низложен с трона.
Швейцарцы перерезаны. Народ
Изверился в вождях, казнит и жжёт.
И Лафайет объявлен вне закона.

Марат в бреду и страшен, как Горгона.
Невидим Робеспьер. Жиронда ждёт.
В садах у Тюильри водоворот
Взметённых толп и львиный зев Дантона.

А офицер, незнаемый никем,
Глядит с презреньем – холоден и нем –
На буйных толп бессмысленную толочь,

И, слушая их исступлённый вой,
Досадует, что нету под рукой
Двух батарей «рассеять эту сволочь».
[21 ноября 1917, Коктебель]


ТЕРМИДОР
1
Катрин Тео во власти прорицаний.
У двери гость – закутан до бровей.
Звучат слова: «Верховный жрец закланий,
Весь в голубом, придёт, как Моисей,

Чтоб возвестить толпе, смирив стихию,
Что есть Господь! Он – избранный судьбой,
И, в бездну пав, замкнёт её собой...
Приветствуйте кровавого Мессию!

Се Агнец бурь! Спасая и губя,
Он кровь народа примет на себя.
Един Господь царей и царства весит!

Мир жаждет жертв, великим гневом пьян.
Тяжёл Король... И что уравновесит
Его главу? – Твоя, Максимильян!»

2
Разгар Террора. Зной палит и жжёт.
Деревья сохнут. Бесятся от жажды
Животные. Конвент в смятеньи. Каждый
Невольно мыслит: завтра мой черёд.

Казнят по сотне в сутки. Город замер
И задыхается. Предместья ждут
Повальных язв. На кладбищах гниют
Тела казнённых. В тюрьмах нету камер.

Пока судьбы кренится колесо,
В Монморанси, где веет тень Руссо,
С цветком в руке уединённо бродит,

Готовя речь о пользе строгих мер,
Верховный жрец – Мессия – Робеспьер –
Шлифует стиль и тусклый лоск наводит.

3
Париж в бреду. Конвент кипит, как ад.
Тюрьо звонит. Сен-Жюста прерывают.
Кровь вопиет. Казнённые взывают.
Мстят мертвецы. Могилы говорят.

Вокруг Леба, Сен-Жюста и Кутона
Вскипает гнев, грозя их затопить.
Встал Робеспьер. Он хочет говорить.
Ему кричат: «Вас душит кровь Дантона!»

Ещё судьбы неясен вещий лёт.
За них Париж, коммуны и народ –
Лишь кликнуть клич и встанут исполины.

Воззвание написано, но он
Кладёт перо: да не прейдёт закон!
Верховный жрец созрел для гильотины.

4
Уж фурии танцуют карманьолу,
Пред гильотиною подъемля вой.
В последний раз, подобная престолу,
Она царит над буйною толпой.

Везут останки власти и позора:
Убит Леба, больной Кутон без ног...
Один Сен-Жюст презрителен и строг.
Последняя телега Термидора.

И среди них на кладбище химер
Последний путь свершает Робеспьер.
К последней мессе благовестят в храме,

И гильотине молится народ...
Благоговейно, как ковчег с дарами,
Он голову несёт на эшафот.
[7 декабря 1917, Коктебель]


СТЕНЬКИН СУД
У великого моря Хвалынского,
Заточённый в прибрежный шихан,
Претерпевый от змия горынского,
Жду вестей из полуношных стран.
Всё ль как прежде сияет – несглазена
Православных церквей лепота?
Проклинают ли Стеньку в них Разина
В воскресенье в начале поста?
Зажигают ли свечки, да сальные
В них заместо свечей восковых?
Воеводы порядки охальные
Всё ль блюдут в воеводствах своих?
Благолепная, да многохрамая...
А из ней хоть святых выноси.
Что-то, чую, приходит пора моя
Погулять по Святой по Руси.

Как, бывало, казацкая, дерзкая,
На Царицын, Симбирск, на Хвалынь –
Гребенская, Донская да Терская
Собиралась ватажить сарынь.
Да на первом на струге, на «Соколе»,
С полюбовницей – пленной княжной,
Разгулявшись, свистали да цокали,
Да неслись по-над Волгой стрелой.
Да как кликнешь сподрушных – приспешников:
«Васька Ус, Шелудяк, да Кабан!
Вы ступайте пощупать помещиков,
Воевод, да попов, да дворян.
Позаймитесь-ка барскими гнёздами,
Припустите к ним псов полютей!
На столбах с перекладиной гроздами
Поразвесьте собачьих детей».

Хорошо на Руси я попраздновал:
Погулял, и поел, и попил,
И за всё, что творил неуказного,
Лютой смертью своей заплатил.
Принимали нас с честью и с ласкою,
Выходили хлеб-солью встречать,
Как в священных цепях да с опаскою
Привезли на Москву показать.
Уж по-царски уважили пыткою:
Разымали мне каждый сустав
Да крестили смолой меня жидкою,
У семи хоронили застав.

И как вынес я муку кровавую,
Да не выдал казацкую Русь,
Так за то на расправу на правую
Сам судьёй на Москву ворочусь.
Рассужу, развяжу – не помилую, –
Кто хлопы, кто попы, кто паны...
Так узнаете: как пред могилою,
Так пред Стенькой все люди равны.
Мне к чему царевать да насиловать,
А чтоб равен был всякому – всяк.
Тут пойдут их, голубчиков, миловать,
Приласкают московских собак.

Уж попомнят, как нас по Остоженке
Шельмовали для ихних утех.
Пообрубят им рученьки-ноженьки:
Пусть поползают людям на смех.
И за мною не токмо что драная
Голытьба, а казной расшибусь –
Вся великая, тёмная, пьяная,
Окаянная двинется Русь.
Мы устроим в стране благолепье вам, –
Как, восставши из мёртвых с мечом, –
Три угодника – с Гришкой Отрепьевым,
Да с Емелькой придём Пугачём.
[22 декабря 1917, Коктебель]


СВЯТАЯ РУСЬ
Суздаль да Москва не для тебя ли
По уделам землю собирали
Да тугую золотом суму?
В рундуках приданое копили
И тебя невестою растили
В расписном да тесном терему?

Не тебе ли на речных истоках
Плотник-Царь построил дом широко –
Окнами на пять земных морей?
Из невест красой да силой бранной
Не была ль ты самою желанной
Для заморских княжих сыновей?

Но тебе сыздетства были любы –
По лесам глубоких скитов срубы,
По степям кочевья без дорог,
Вольные раздолья да вериги,
Самозванцы, воры да расстриги,
Соловьиный посвист да острог.

Быть Царёвой ты не захотела –
Уж такое подвернулось дело:
Враг шептал: развей да расточи,
Ты отдай казну свою богатым,
Власть – холопам, силу – супостатам,
Смердам – честь, изменникам – ключи.

Поддалась лихому подговору,
Отдалась разбойнику и вору,
Подожгла посады и хлеба,
Разорила древнее жилище
И пошла поруганной и нищей
И рабой последнего раба.

Я ль в тебя посмею бросить камень?
Осужу ли страстный, буйный пламень?
В грязь лицом тебе ль не поклонюсь,
След босой ноги благословляя, –
Ты – бездомная, гулящая, хмельная,
Во Христе юродивая Русь!
[19 ноября 1917, Коктебель]


ПЕТРОГРАД
Как злой шаман, гася сознанье
Под бубна мерное бряцанье
И опоражнивая дух,
Распахивает дверь разрух –
И духи мерзости и блуда
Стремглав кидаются на зов,
Вопя на сотни голосов,
Творя бессмысленные чуда, –
И враг, что друг, и друг, что враг,
Меречат и двоятся... Так,
Сквозь пустоту державной воли,
Когда-то собранной Петром,
Вся нежить хлынула в сей дом
И на зияющем престоле,
Над зыбким мороком болот
Бесовский правит хоровод.
Народ, безумием объятый,
О камни бьётся головой
И узы рвёт, как бесноватый...
Да не смутится сей игрой
Строитель внутреннего Града –
Те бесы шумны и быстры:
Они вошли в свиное стадо
И в бездну ринутся с горы.
[9 декабря 1917, Коктебель]


* * *
С Россией кончено... На последях
Её мы прогалдели, проболтали,
Пролузгали, пропили, проплевали,
Замызгали на грязных площадях,

Распродали на улицах: не надо ль
Кому земли, республик, да свобод,
Гражданских прав? И родину народ
Сам выволок на гноище, как падаль.

О, Господи, разверзни, расточи,
Пошли на нас огнь, язвы и бичи,
Германцев с запада. Монгол с востока,

Отдай нас в рабство, вновь и навсегда,
Чтоб искупить смиренно и глубоко
Иудин грех до Страшного Суда!
[23 ноября 1917, Коктебель]


ТРИХИНЫ
«Появились новые трихины...»
Ф.Достоевский


Исполнилось пророчество: трихины
В тела и в дух вселяются людей,
И каждый мнит, что нет его правей.
Ремёсла, земледелие, машины

Оставлены. Народы, племена
Безумствуют, кричат, идут полками,
Но армии себя терзают сами,
Казнят и жгут – мор, голод и война.

Ваятель душ, воззвавший к жизни племя
Страстных глубин, провидел наше время.
Пророческой тоской объят,

Ты говорил, томимый нашей жаждой,
Что мир спасётся красотой, что каждый
За всех во всём пред всеми виноват.
[10 декабря 1917, Коктебель]


ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА
Одни восстали из подполий,
Из ссылок, фабрик, рудников,
Отравленные тёмной волей
И горьким дымом городов.

Другие – из рядов военных,
Дворянских разорённых гнёзд,
Где проводили на погост
Отцов и братьев убиенных.

В одних доселе не потух
Хмель незапамятных пожаров,
И жив степной, разгульный дух
И Разиных, и Кудеяров.

В других – лишенных всех корней –
Тлетворный дух столицы Невской:
Толстой и Чехов, Достоевский –
Надрыв и смута наших дней.

Одни возносят на плакатах
Свой бред о буржуазном зле,
О светлых пролетариатах,
Мещанском рае на земле...

В других весь цвет, вся гниль империй,
Всё золото, весь тлен идей,
Блеск всех великих фетишей
И всех научных суеверий.

Одни идут освобождать
Москву и вновь сковать Россию,
Другие, разнуздав стихию,
Хотят весь мир пересоздать.

В тех и в других война вдохнула
Гнев, жадность, мрачный хмель разгула,

А вслед героям и вождям
Крадётся хищник стаей жадной,
Чтоб мощь России неоглядной
Pазмыкать и продать врагам:

Cгноить ее пшеницы груды,
Её бесчестить небеса,
Пожрать богатства, сжечь леса
И высосать моря и руды.

И не смолкает грохот битв
По всем просторам южной степи
Средь золотых великолепий
Конями вытоптанных жнитв.

И там и здесь между рядами
Звучит один и тот же глас:
«Кто не за нас – тот против нас.
Нет безразличных: правда с нами».

А я стою один меж них
В ревущем пламени и дыме
И всеми силами своими
Молюсь за тех и за других.
[22 ноября 1919, Коктебель]


ТЕРРОР
Собирались на работу ночью. Читали
Донесенья, справки, дела.
Торопливо подписывали приговоры.
Зевали. Пили вино.

С утра раздавали солдатам водку.
Вечером при свече
Выкликали по спискам мужчин, женщин.
Сгоняли на тёмный двор.

Снимали с них обувь, бельё, платье.
Связывали в тюки.
Грузили на подводу. Увозили.
Делили кольца, часы.

Ночью гнали разутых, голых
По оледенелым камням,
Под северо-восточным ветром
За город в пустыри.

Загоняли прикладами на край обрыва.
Освещали ручным фонарём.
Полминуты работали пулемёты.
Доканчивали штыком.

Ещё недобитых валили в яму.
Торопливо засыпали землёй.
А потом с широкою русскою песней
Возвращались в город домой.

А к рассвету пробирались к тем же оврагам
Жёны, матери, псы.
Разрывали землю. Грызлись за кости.
Целовали милую плоть.
[26 апреля 1921, Симферополь]


ТЕРМИНОЛОГИЯ
«Брали на мушку», «ставили к стенке»,
«Списывали в расход» –
Так изменялись из года в год
Речи и быта оттенки.
«Хлопнуть», «угробить», «отправить на шлёпку»,
«К Духонину в штаб», «разменять» –
Проще и хлеще нельзя передать
Нашу кровавую трёпку.
Правду выпытывали из-под ногтей,
В шею вставляли фугасы,
«Шили погоны», «кроили лампасы»,
«Делали однорогих чертей».
Сколько понадобилось лжи
В эти проклятые годы,
Чтоб разъярить и поднять на ножи
Армии, классы, народы.
Всем нам стоять на последней черте,
Всем нам валяться на вшивой подстилке,
Всем быть распластанным с пулей в затылке
И со штыком в животе.
[29 апреля 1921, Симферополь]


БОЙНЯ
(Феодосия, декабрь 1920)
Отчего, встречаясь, бледнеют люди
И не смеют друг другу глядеть в глаза?
Отчего у девушек в белых повязках
Восковые лица и круги у глаз?

Отчего под вечер пустеет город?
Для кого солдаты оцепляют путь?
Зачем с таким лязгом распахиваются ворота?
Сегодня сколько? полтораста? сто?

Куда их гонят вдоль чёрных улиц,
Ослепших окон, глухих дверей?
Как рвёт и крутит восточный ветер,
И жжёт, и режет, и бьёт плетьми!

Отчего за Чумной, по дороге к свалкам
Брошен скомканный кружевной платок?
Зачем уронен клочок бумаги?
Перчатка, нательный крестик, чулок?

Чьё имя написано карандашом на камне?
Что нацарапано гвоздём на стене?
Чей голос грубо оборвал команду?
Почему так сразу стихли шаги?

Что хлестнуло во мраке так резко и чётко?
Что делали торопливо и молча потом?
Зачем, уходя, затянули песню?
Кто стонал так долго, а после стих?

Чьё ухо вслушивалось в шорохи ночи?
Кто бежал, оставляя кровавый след?
Кто стучался и бился в ворота и ставни?
Раскрылась ли чья-нибудь дверь перед ним?

Отчего перед рассветом к исходу ночи
Причитает ветер за Карантином:
– «Носят вёдрами спелые грозды,
Валят ягоды в глубокий ров.

Аx, не грозды носят – юношей гонят
К чёрному точилу, давят вино,
Пулемётом дробят их кости и кольём
Протыкают яму до самого дна.

Уж до края полно давило кровью,
Зачервленели терновник и полынь кругом.
Прохватит морозом свежие грозды,
Зажелтеет плоть, заиндевеют волоса».

Кто у часовни Ильи-Пророка
На рассвете плачет, закрывая лицо?
Кого отгоняют прикладами солдаты:
– «Не реви – собакам собачья смерть!»

А она не уходит, всё плачет и плачет
И отвечает солдату, глядя в глаза:
– «Разве я плачу о тех, кто умер?
Плачу о тех, кому долго жить...»
[18 июня 1921, Коктебель]


ГОЛОД
Хлеб от земли, а голод от людей:
Засеяли расстрелянными – всходы
Могильными крестами проросли:
Земля иных побегов не взрастила.
Снедь прятали, скупали, отымали,
Налоги брали хлебом, отбирали
Домашний скот, посевное зерно:
Крестьяне сеять выезжали ночью.

Голодные и поползни червями
По осени вдоль улиц поползли.
Толпа на хлеб палилась по базарам.
Вора валили на землю и били
Ногами по лицу. А он краюху,
В грязь пряча голову, старался заглотнуть.
Как в воробьёв, стреляли по мальчишкам,
Сбиравшим просыпь зёрен на путях,
И угличские отроки валялись
С орешками в окоченелой горстке.

Землю тошнило трупами, – лежали
На улицах, смердели у мертвецких,
В развёрстых ямах гнили на кладбищах.
В оврагах и по свалкам костяки
С обрезанною мякотью валялись.
Глодали псы оторванные руки
И головы. На рынке торговали
Дешёвым студнем, тошной колбасой.
Баранина была в продаже – триста,
А человечина – по сорока.
Душа была давно дешевле мяса.
И матери, зарезавши детей,
Засаливали впрок. «Сама родила –
Сама и съем. Ещё других рожу»...

Голодные любились и рожали
Багровые орущие куски
Бессмысленного мяса: без суставов,
Без пола и без глаз. Из смрада – язвы,
Из ужаса поветрия рождались.
Но бред больных был менее безумен,
Чем обыденщина постелей и котлов.

Когда ж сквозь зимний сумрак закурилась
Над человечьим гноищем весна
И пламя побежало язычками
Вширь по полям и ввысь по голым прутьям, –
Благоуханье показалось оскорбленьем,
Луч солнца – издевательством, цветы – кощунством.
[13 января 1923, Коктебель]


КРАСНАЯ ПАСХА
Зимою вдоль дорог валялись трупы
Людей и лошадей. И стаи псов
Въедались им в живот и рвали мясо.
Восточный ветер выл в разбитых окнах.
А по ночам стучали пулемёты,
Свистя, как бич, по мясу обнажённых
Мужских и женских тел.
Весна пришла
Зловещая, голодная, больная.
Глядело солнце в мир незрячим оком.
Из сжатых чресл рождались недоноски
Безрукие, безглазые... Не грязь,
А сукровица поползла по скатам.
Под талым снегом обнажались кости.
Подснежники мерцали точно свечи.
Фиалки пахли гнилью. Ландыш – тленьем.
Стволы дерев, обглоданных конями
Голодными, торчали непристойно,
Как ноги трупов. Листья и трава
Казались красными. А зелень злаков
Была опалена огнём и гноем.
Лицо природы искажалось гневом
И ужасом. А души вырванных
Насильственно из жизни вилися в ветре,
Носились по дорогам в пыльных вихрях,
Безумили живых могильным хмелем
Неизжитых страстей, неутолённой жизни,
Плодили мщенье, панику, заразу...

Зима в тот год была Страстной неделей,
И красный май сплелся с кровавой Пасхой,
Но в ту весну Христос не воскресал.
[21 апреля 1921, Симферополь]


РУСЬ ГУЛЯЩАЯ
В деревнях погорелых и страшных,
Где толчётся шатущий народ,
Шлендить пьяная в лохмах кумашных
Всем бесстыжие песни орёт.

Сквернословит, скликает напасти,
Пляшет голая – кто ей заказ?
Кажет людям срамные части,
Непотребства творит напоказ.

А проспавшись, бьётся в подклетьях,
Да ревёт, завернувшись в платок,
О каких-то расстрелянных детях,
О младенцах, засоленных впрок.

А не то разинет глазища
Да вопьётся, вцепившись рукой:
«Не оставь меня смрадной и нищей,
Опозоренной и хмельной.

Покручинься моею обидой,
Погорюй по моим мертвецам,
Не продай басурманам, не выдай
На потеху лихим молодцам...

Вся-то жизнь в теремах под засовом...
Уж натешились вы надо мной...
Припаскудили пакостным словом,
Припоганили кличкой срамной».

Разве можно такую оставить,
Отчураться, избыть, позабыть?
Ни молитвой её не проплавить,
Ни любовью не растопить...

Расступись же, кровавая бездна!
Чтоб во всей полноте бытия
Всенародно, всемирно, всезвёздно
Просияла правда твоя!
[5 января 1923, Коктебель]


СЕВЕРО-ВОСТОК
«Да будет благословен приход твой,
Бич Бога, которому я служу, и не
мне останавливать тебя».
Слова Св. Лу – архиепископа
Турского, обращённые к Аттиле


Расплясались, разгулялись бесы
По России вдоль и поперёк.
Рвёт и крутит снежные завесы
Выстуженный северо-восток.

Ветер обнажённых плоскогорий,
Ветер тундр, полесий и поморий,
Чёрный ветер ледяных равнин,
Ветер смут, побоищ и погромов,
Медных зорь, багровых окоёмов,
Красных туч и пламенных годин.

Этот ветер был нам верным другом
На распутье всех лихих дорог:
Сотни лет мы шли навстречу вьюгам
С юга вдаль – на северо-восток.
Войте, вейте, снежные стихии,
Заметая древние гроба:
В этом ветре вся судьба России –
Страшная, безумная судьба.

В этом ветре гнёт веков свинцовых:
Русь Малют, Иванов, Годуновых,
Хищников, опричников, стрельцов,
Свежевателей живого мяса,
Чертогона, вихря, свистопляса:
Быль царей и явь большевиков.

Что менялось? Знаки и возглавья?
Тот же ураган на всех путях:
В комиссарах – дурь самодержавья,
Взрывы революции в царях.

Вздеть на виску, выбить из подклетья,
И швырнуть вперёд через столетья
Вопреки законам естества –
Тот же хмель и та же трын-трава.

Ныне ль, даве ль – всё одно и то же:
Волчьи морды, машкеры и рожи,
Спёртый дух и одичалый мозг,
Сыск и кухня Тайных Канцелярий,
Пьяный гик осатанелых тварей,
Жгучий свист шпицрутенов и розг,
Дикий сон военных поселений,
Фаланстер, парадов и равнений,
Павлов, Аракчеевых, Петров,
Жутких Гатчин, страшных Петербургов,
Замыслы неистовых хирургов
И размах заплечных мастеров.

Сотни лет тупых и зверских пыток,
И ещё не весь развёрнут свиток
И не замкнут список палачей,
Бред разведок, ужас Чрезвычаек –
Ни Москва, ни Астрахань, ни Яик –
Не видали времени горчей.

Бей в лицо и режь нам грудь ножами,
Жги войной, усобьем, мятежами –
Сотни лет навстречу всем ветрам
Мы идём по ледяным пустыням –
Не дойдём и в снежной вьюге сгинем
Иль найдём поруганным наш храм.

Нам ли весить замысел Господний?
Всё поймём, всё вынесем любя –
Жгучий ветр полярной преисподней,
Божий Бич! приветствую тебя.
[31 июля 1920, Коктебель]


ПОТОМКАМ
Кто передаст потомкам нашу повесть?
Ни записи, ни мысли, ни слова
К ним не дойдут: все знаки слижет пламя,
И выест кровь слепые письмена.
Но, может быть, благоговейно память
Случайный стих изустно сохранит.
Никто из вас не ведал то, что мы
Изжили до конца, вкусили полной мерой:
Свидетели великого распада,
Мы видели безумья целых рас,
Крушенья царств, косматые светила,
Прообразы Последнего Суда:
Мы пережили Илиады войн
И Апокалипсисы революций.

Мы вышли в путь в закатной славе века,
В последний час всемирной тишины,
Когда слова о зверствах и о войнах
Казались всем неповторимой сказкой.
Но мрак, и брань, и мор, и трус, и глад
Застигли нас посереди дороги:
Разверзлись хляби душ и недра жизни,
И нас слизнул ночной водоворот.
Стал человек – один другому – дьявол;
Кровь – спайкой душ; борьба за жизнь – законом;
И долгом – месть. Но мы не покорились:
Ослушники законов естества –
В себе самих укрыли наше солнце,
На дне темниц мы выносили силу
Неодолимую любви, и в пытках
Мы выучились верить и молиться
За палачей. Мы поняли, что каждый
Есть пленный ангел в дьявольской личине,
В огне застенков выплавили радость
О преосуществленьи человека,
И никогда не грезили прекрасней
И пламенней его последних судеб.

Далёкие потомки наши, знайте,
Что если вы живёте во вселенной,
Где каждая частица вещества
С другою слита жертвенной любовью,
И человечеством преодолён
Закон необходимости и смерти, –
То в этом мире есть и наша доля!
[21 мая 1921, Симферополь]


ВОЙНА
1
Был долгий мир. Народы были сыты
И лоснились: довольные собой,
Обилием и общим миролюбьем.
Лишь изредка, переглянувшись, все
Кидались на слабейшего; и разом
Его пожравши, пятились, рыча
И челюсти ощеривая набок;
И снова успокаивались.
В мире всё шло как следует:
Трильон колёс
Работал молотами, рычагами,
Ковали сталь, сверлили пушки,
Химик изготовлял лиддит и мелинит;
Учёные изобретали способ
За способом для истребленья масс;
Политики чертили карты новых
Колониальных рынков и дорог;
Мыслители писали о всеобщем
Ненарушимом мире на земле,
А женщины качались в гибком танго
И обнажали пудренную плоть.
Манометр культуры достигал
До высочайшей точки напряженья.

2
Тогда из бездны внутренних пространств
Раздался голос, возвестивший: «Время
Топтать точило ярости. За то,
Что люди демонам, им посланным служить,
Тела построили и создали престолы,
За то, что гневу Огня раскрыли волю
В разбеге жерл и в сжатости ядра,
За то, что безразличью
Текущих вод и жаркого тумана
Дали мускул бегущих ног и вихри колеса,
За то, что в своевольных теченьях воздуха
Сплели гнездо мятежным духам взрыва,
За то, что жадность руд
В рать пауков железных превратили,
Неумолимо ткущих сосущие и душащие нити, –
За то освобождаю пленённых демонов
От клятв покорности,
А хаос, сжатый в вихрях вещества,
От строя музыки!
Даю им власть над миром,
Покамест люди не победят их вновь,
В себе самих смирив и поборов
Гнев, жадность, своеволье, безразличье».

3
И видел я: разверзлись двери неба
В созвездьи Льва, и бесы
На землю ринулись...
Сгрудились люди по речным долинам,
Означивши великих царств межи
И вырывши в земле
Ходы, змеиные и мышьи тропы,
Пасли стада прожорливых чудовищ:
Сами – и пастыри и пища.

4
Время как будто опрокинулось
И некрещёным водою потопа
Казался мир: из тины выползали
Огромные коленчатые гады,
Железные кишели пауки,
Змеи глотали молнии,
Драконы извергали
Снопы огня и жалили хвостом,
В морях и реках рыбы
Метали икру смертельную,
От ящеров крылатых
Свет застилался, сыпались на землю
Разрывные и огненные яйца, тучи насекомых,
Чудовищных строеньем и размером,
В телах людей горючие личинки оставляли, –
И эти полчища исчадий, получивших
И гнев, и страсть, и злобу от людей,
Снедь человечью жалили, когтили,
Давили, рвали, жгли, жевали, пожирали,
А города подобно жерновам
Без устали вращались и мололи
Зерно отборное из первенцев семейств
На пищу демонам. И тысячи людей
Кидались с вдохновенным исступленьем
И радостью под обода колёс.
Всё новые и новые народы
Сбегались и сплетались в хороводы
Под гром и лязг ликующих машин,
И никогда подобной пляски смерти
Не видел исступлённый мир!

5
Ещё! ещё! И всё казалось мало...
Тогда раздался новый клич: «Долой
Войну племён, и армии, и фронты:
Да здравствует гражданская война!»
И армии, смешав ряды, в восторге
С врагами целовались, а потом
Кидались на своих, рубили, били,
Расстреливали, вешали, пытали,
Питались человечиной,
Детей засаливали впрок, –
Была разруха, был голод.
Наконец пришла чума.

6
Безглазые настали времена,
Земля казалась шире и просторней,
Людей же стало меньше, но для них
Среди пустынь недоставало места,
Они горели только об одном:
Скорей построить новые машины
И вновь начать такую же войну.
Так кончилась предбредовая схватка,
Но в этой бойне не уразумели,
Не выучились люди ничему.
[29 января 1923, Коктебель]


ГОСУДАРСТВО
1
Из совокупности
Избытков, скоростей,
Машин и жадности
Возникло государство.
Гражданство было крепостью, мечом,
Законом и согласьем. Государство
Явилось средоточьем
Кустарного, рассеянного зла:
Огромным бронированным желудком,
В котором люди выполняют роль
Пищеварительных бактерий. Здесь
Всё строится на выгоде и пользе,
На выживанье приспособленных,
На силе. Его мораль – здоровый эгоизм.
Цель бытия – процесс пищеваренья.
Мерило же культуры – чистота
Отхожих мест и ёмкость испражнений.

2
Древнейшая
Из государственных регалий
Есть производство крови.
Судья, как выполнитель Каиновых функций,
Непогрешим и неприкосновенен.
Убийца без патента не преступник,
А конкурент: ему пощады нет.
Кустарный промысел недопустим
В пределах монопольного хозяйства.

3
Из всех насилий,
Творимых человеком над людьми,
Убийство – наименьшее,
Тягчайшее же – воспитанье.
Правители не могут
Убить своих наследников, но каждый
Стремится исковеркать их судьбу:
В ребёнке с детства зреет узурпатор,
Который должен быть
Заране укрощён. Смысл воспитанья –
Самозащита взрослых от детей.
Поэтому за рангом палачей
Идёт учёный Комитет компрачикосов,
Искусных в производстве
Обеззараженных кастрированных граждан.

4
Фиск есть грабёж,
А собственность есть кража,
Затем, что кража есть
Единственная форма
Законного приобретенья.
Государство имеет монополию
На производство фальшивых денег.
Профиль на монете
И на кредитном знаке герб страны
Есть то же самое, что оттиск пальцев
На антропометрическом листке:
Расписка в преступленье.
Только руки грабителей достаточно глубоки,
Чтоб удержать награбленное. Воры,
Бандиты и разбойники – одни
Достойны быть родоначальниками
Правящих династий
И предками владетельных домов.

5
А в наши дни, когда необходимо
Всеобщим, равным, тайным и прямым
Избрать достойного – единственный критерий
Для выборов: искусство кандидата
Оклеветать противника и доказать
Свою способность к лжи и преступленью.
Поэтому парламентским вождём
Является всегда наинаглейший
И наиадвокатнейший из всех.
Политика есть дело грязное –
Ей надо людей практических,
Не брезгающих кровью,
Торговлей трупами
И скупкой нечистот...
Но избиратели доселе верят
В возможность из трёх сотен негодяев
Построить честное правительство стране.

6
Есть много истин, правда лишь одна:
Штампованная признанная правда.
Она готовится из грязного белья
Под бдительным надзором государства
На все потребности и вкусы и мозги.
Её обычно сервируют к кофе
Оттиснутой на свежие листы,
Её глотают наскоро в трамваях,
И каждый сделавший укол с утра
На целый день имеет убежденья
И политические взгляды: может спорить,
Шуметь в собраньях и голосовать.
Из государственных мануфактур,
Как алкоголь, как сифилис, как опий,
Патриотизм, спички и табак, –
Из патентованных наркотиков, газета
Есть самый сильнодействующий яд,
Дающий наибольшие доходы.

7
В нормальном государстве вне закона
Находятся два класса:
Уголовный и правящий.
Во время революций
Они меняются местами,
В чём, по существу, нет разницы.
Но каждый, дорвавшийся до власти, сознаёт
Себя державной осью государства
И злоупотребляет правом грабежа,
Насилий, пропаганды и расстрела.
Чтоб довести кровавый самогон
Гражданских войн, расправ и самосудов
До выгонки нормального суда,
Революционное правительство должно
Активом террора покрыть пассив убийц.
Так революция, перетряхая классы,
Усугубляет государственность: при каждой
Мятежной спазме одичалых масс
Железное огорлие гаротты
Сжимает туже шейные хрящи.
Благонадёжность, шпионаж, цензура,
Проскрипции, доносы и террор –
Вот достижения и гений революций!
[13 апреля 1922, Коктебель]


ДОМ ПОЭТА
Дверь отперта. Переступи порог.
Мой дом раскрыт навстречу всех дорог.
В прохладных кельях, беленных известкой,
Вздыхает ветр, живет глухой раскат
Волны, взмывающей на берег плоский,
Полынный дух и жесткий треск цикад.
А за окном расплавленное море
Горит парчой в лазоревом просторе.
Окрестные холмы вызорены
Колючим солнцем. Серебро полыни
На шиферных окалинах пустыни
Торчит вихром косматой седины.
Земля могил, молитв и медитаций
<…>
Но спазмами и судорогой страсти
Здесь вся земля от века сведена.
И та же страсть и тот же мрачный гений
В борьбе племен и в смене поколений.
Доселе грезят берега мои
Смоленые ахейские ладьи,
И мертвых кличет голос Одиссея,
И киммерийская глухая мгла
На всех путях и долах залегла,
Провалами беспамятства чернея.
Наносы рек на сажень глубины
Насыщены камнями, черепками,
Могильниками, пеплом, костяками.
В одно русло дождями сметены
И грубые обжиги неолита,
И скорлупа милетских тонких ваз,
И позвонки каких-то пришлых рас,
Чей облик стерт, а имя позабыто.
Сарматский меч и скифская стрела,
Ольвийский герб, слезница из стекла,
Татарский глёт зеленовато-бусый
Соседствуют с венецианской бусой.
А в кладке стен кордонного поста
Среди булыжников оцепенели
Узорная арабская плита
И угол византийской капители.
Каких последов в этой почве нет
Для археолога и нумизмата –
От римских блях и эллинских монет
До пуговицы русского солдата.
Здесь, в этих складках моря и земли,
Людских культур не просыхала плесень –
Простор столетий был для жизни тесен,
Покамест мы – Россия – не пришли.
За полтораста лет – с Екатерины –
Мы вытоптали мусульманский рай,
Свели леса, размыкали руины,
Расхитили и разорили край.
Осиротелые зияют сакли;
По скатам выкорчеваны сады.
Народ ушел. Источники иссякли.
Нет в море рыб. В фонтанах нет воды.
Но скорбный лик оцепенелой маски
Идет к холмам Гомеровой страны,
И патетически обнажены
Ее хребты и мускулы и связки.
Но тени тех, кого здесь звал Улисс,
Опять вином и кровью напились
В недавние трагические годы.
Усобица и голод и война,
Крестя мечом и пламенем народы,
Весь древний Ужас подняли со дна.
В те дни мой дом – слепой и запустелый –
Хранил права убежища, как храм,
И растворялся только беглецам,
Скрывавшимся от петли и расстрела.
И красный вождь, и белый офицер –
Фанатики непримиримых вер –
Искали здесь под кровлею поэта
Убежища, защиты и совета.
Я ж делал всё, чтоб братьям помешать
Себя – губить, друг друга – истреблять,
И сам читал – в одном столбце с другими
В кровавых списках собственное имя.
Но в эти дни доносов и тревог
Счастливый жребий дом мой не оставил:
Ни власть не отняла, ни враг не сжег,
Не предал друг, грабитель не ограбил.
Утихла буря. Догорел пожар.
Я принял жизнь и этот дом как дар
Нечаянный – мне вверенный судьбою,
Как знак, что я усыновлен землею.
Всей грудью к морю, прямо на восток,
Обращена, как церковь, мастерская,
И снова человеческий поток
Сквозь дверь ее течет, не иссякая.
Войди, мой гость: стряхни житейский прах
И плесень дум у моего порога...
Со дна веков тебя приветит строго
Огромный лик царицы Таиах.
Мой кров – убог. И времена – суровы.
Но полки книг возносятся стеной.
Тут по ночам беседуют со мной
Историки, поэты, богословы.
И здесь – их голос, властный, как орган,
Глухую речь и самый тихий шепот
Не заглушит ни зимний ураган,
Ни грохот волн, ни Понта мрачный ропот.
Мои ж уста давно замкнуты... Пусть!
Почетней быть твердимым наизусть
И списываться тайно и украдкой,
При жизни быть не книгой, а тетрадкой.
И ты, и я – мы все имели честь
«Мир посетить в минуты роковые»
И стать грустней и зорче, чем мы есть.
Я не изгой, а пасынок России.
Я в эти дни ее немой укор.
И сам избрал пустынный сей затвор
Землею добровольного изгнанья,
Чтоб в годы лжи, паденья и разрух
В уединеньи выплавить свой дух
И выстрадать великое познанье.
Пойми простой урок моей земли:
Как Греция и Генуя прошли,
Так минет всё – Европа и Россия.
Гражданских смут горючая стихия
Развеется... Расставит новый век
В житейских заводях иные мрежи...
Ветшают дни, проходит человек.
Но небо и земля – извечно те же.
Поэтому живи текущим днем.
Благослови свой синий окоем.
Будь прост, как ветр, неистощим, как море,
И памятью насыщен, как земля.
Люби далекий парус корабля
И песню волн, шумящих на просторе.
Весь трепет жизни всех веков и рас
Живет в тебе. Всегда. Теперь. Сейчас.
1926

Звучат стихи Максимилиана Волошина



АЛЕКСАНДР БЛОК
(1880–1921)


ГАМАЮН, ПТИЦА ВЕЩАЯ
На гладях бесконечных вод,
Закатом в пурпур облеченных,
Она вещает и поёт,
Не в силах крыл поднять смятенных…
Вещает иго злых татар,
Вещает казней ряд кровавых,
И трус, и голод, и пожар,
Злодеев силу, гибель правых…
Предвечным ужасом объят,
Прекрасный лик горит любовью,
Но вещей правдою звучат
Уста, запекшиеся кровью!..
1899


СЛУГА – ЦАРИЦЕ
Не призывай. И без призыва
Приду во храм.
Склонюсь главою молчаливо
К твоим ногам.

И буду слушать приказанья
И робко ждать.
Ловить мгновенные свиданья
И вновь желать.

Твоих страстей повержен силой,
Под игом слаб.
Порой – слуга; порою – милый;
И вечно – раб.
1899


* * *
Девушка пела в церковном хоре
О всех усталых в чужом краю,
О всех кораблях, ушедших в море,
О всех, забывших радость свою.

Так пел ее голос, летящий в купол,
И луч сиял на белом плече,
И каждый из мрака смотрел и слушал,
Как белое платье пело в луче.

И всем казалось, что радость будет,
Что в тихой заводи все корабли,
Что на чужбине усталые люди
Светлую жизнь себе обрели.

И голос был сладок, и луч был тонок,
И только высоко, у Царских Врат,
Причастный тайнам, – плакал ребенок
О том, что никто не придет назад.
1905


НЕЗНАКОМКА
По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух.

Вдали, над пылью переулочной,
Над скукой загородных дач,
Чуть золотится крендель булочный,
И раздается детский плач.

И каждый вечер, за шлагбаумами,
Заламывая котелки,
Среди канав гуляют в дамами
Испытанные остряки.

Над озером скрипят уключины,
И раздается женский визг,
А в небе, ко всему приученный,
Бессмысленно кривится диск.

И каждый вечер друг единственный
В моем стакане отражен
И влагой терпкой и таинственной,
Как я, смирён и оглушен.

А рядом у соседних столиков
Лакеи сонные торчат,
И пьяницы с глазами кроликов
«In vino veritas!» кричат.

И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.

И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.

И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.

И странной близостью закованный,
Смотрю на темную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.

Глухие тайны мне поручены,
Мне чье-то солнце вручено,
И все души моей излучины
Пронзило терпкое вино.

И перья страуса склоненные
В моем качаются мозгу,
И очи синие бездонные
Цветут на дальнем берегу.

В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.
1906


РОССИЯ
Опять, как в годы золотые,
Три стертых треплются шлеи,
И вязнут спицы росписные
В расхлябанные колеи...

Россия, нищая Россия,
Мне избы серые твои,
Твои мне песни ветровые, –
Как слезы первые любви!

Тебя жалеть я не умею
И крест свой бережно несу...
Какому хочешь чародею
Отдай разбойную красу!

Пускай заманит и обманет, –
Не пропадёшь, не сгинешь ты,
И лишь забота затуманит
Твои прекрасные черты...

Ну что ж? Одной заботой боле –
Одной слезой река шумней
А ты всё та же – лес, да поле,
Да плат узорный до бровей...

И невозможное возможно,
Дорога долгая легка,
Когда блеснёт в дали дорожной
Мгновенный взор из-под платка,
Когда звенит тоской острожной
Глухая песня ямщика!..
1908


НА ПОЛЕ КУЛИКОВОМ
Река раскинулась. Течет, грустит лениво
И моет берега.
Над скудной глиной жёлтого обрыва
В степи грустят стога.

О, Русь моя! Жена моя! До боли
Нам ясен долгий путь!
Наш путь – стрелой татарской древней воли
Пронзил нам грудь.

Наш путь – степной, наш путь – в тоске безбрежной,
В твоей тоске, о, Русь!
И даже мглы – ночной и зарубежной –
Я не боюсь.

Пусть ночь. Домчимся. Озарим кострами
Степную даль.
В степном дыму блеснет святое знамя
И ханской сабли сталь…

И вечный бой! Покой нам только снится
Сквозь кровь и пыль…
Летит, летит степная кобылица
И мнет ковыль…

И нет конца! Мелькают версты, кручи…
Остановись!
Идут, идут испуганные тучи,
Закат в крови!

Закат в крови! Из сердца кровь струится!
Плачь, сердце, плачь…
Покоя нет! Степная кобылица
Несется вскачь!
1908


ШАГИ КОМАНДОРА
Тяжкий плотный занавес у входа,
За ночным окном – туман.
Что теперь тебе твоя постылая свобода,
Страх познавший Дон Жуан?
<…>
1910


АВИАТОР
Летун отпущен на свободу.
Качнув две лопасти свои,
Как чудище морское в воду,
Скользнул в воздушные струи.

Его винты поют, как струны,
Смотри: недрогнувший пилот
К слепому солнцу над трибуной
Стремит свой винтовой полет…

Уж в вышине недостижимой
Сверкает двигателя медь…
Там еле слышный и незримый,
Пропеллер продолжает петь…

Потом – напрасно ищет око:
На небе не найдешь следа;
В бинокле, вскинутом высоко,
Лишь воздух, ясный, как вода…

А здесь, в колеблющемся зное,
В курящейся над лугом мгле,
Ангары, люди, всё земное –
Как бы придавлено к земле…

Но снова в золотом тумане
Как будто неземной аккорд…
Он близок миг рукоплесканий
И жалкий мировой рекорд!

Всё ниже спуск винтообразный,
Всё круче лопастей извив,
И вдруг… нелепый, безобразный
В однообразье перерыв…

И зверь с умолкшими винтами
Повис пугающим углом…
Ищи отцветшими глазами
Опоры в воздухе пустом!

Уж поздно: на траве равнины
Крыла измятая дуга…
В сплетенье проволок машины
Рука – мертвее рычага…

Зачем ты в небе был, отважный,
В свой первый и последний раз?
Чтоб львице светской и продажной
Поднять к тебе фиалки глаз?

Или восторг самозабвенья
Губительный изведал ты,
Безумно возалкал паденья
И сам остановил винты?

Иль отравил твой мозг несчастный
Грядущих войн ужасный вид:
Ночной летун, во мгле ненастной
Земле несущий динамит?
1910-1912


ИЗ ПОЭМЫ «ВОЗМЕЗДИЕ»
Жизнь – без начала и конца.
Нас всех подстерегает случай.
Над нами – сумрак неминучий,
Иль ясность божьего лица.
Но ты, художник, твердо веруй
В начала и концы. Ты знай,
Где стерегут нас ад и рай.
Тебе дано бесстрастной мерой
Измерить всё, что видишь ты.
Твой взгляд – да будет тверд и ясен.
Сотри случайные черты –
И ты увидишь: мир прекрасен.
Познай, где свет, – поймешь, где тьма.
Пускай же всё пройдет неспешно,
Что в мире свято, что в нём грешно,
Сквозь жар души, сквозь хлад ума.
<…>
Но песня – песнью всё пребудет.
В толпе всё кто-нибудь поёт.
Вот голову его на блюде
Царю плясунья подает;
Там – он на эшафоте черном
Слагает голову свою;
Здесь – именем клеймят позорным
Мои стихи… Но я пою, –
И не за вами суд последний,
Не вам замкнуть мои уста!..
Пусть церковь темная пуста,
Пусть пастырь спит; я до обедни
Пройду росистую межу,
Ключ ржавый поверну в затворе,
И в алом от зари притворе
Свою обедню отслужу.

Ты, поразившая Денницу,
Благослови на здешний путь!
Позволь хоть малую страницу
Из книги жизни повернуть.
Дай мне неспешно и нелживо
Поведать пред Лицом Твоим
О том, что мы в себе таим,
О том, что в здешнем мире живо,
О том, как зреет гнев в сердцах,
И с гневом – юность и свобода,
Как в каждом дышит дух народа.
<…>
Век девятнадцатый, железный,
Воистину жестокий век!
Тобою в мрак ночной, беззвездный
Беспечный брошен человек!
В ночь умозрительных понятий,
Матерьялистских малых дел,
Бессильных жалоб и проклятий
Бескровных душ и слабых тел!
С тобой пришли чуме на смену
Неврастения, скука, сплин,
Век расшибанья лбов о стену
Экономических доктрин,
Конгрессов, банков, федераций,
Застольных спичей, красных слов,
Век акций, рент и облигаций,
И малодейственных умов.
И дарований половинных
(Так справедливей – пополам!),
Век не салонов, а гостиных,
Не Рекамье, – а просто дам…
Век буржуазного богатства
(Растущего незримо зла!).
Под знаком равенства и братства
Здесь зрели темные дела…
А человек? – Он жил безвольно:
Не он – машины, города,
«Жизнь» так бескровно и безбольно
Пытала дух, как никогда…
Но тот, кто двигал, управляя
Марионетками всех стран, –
Тот знал, что делал, насылая
Гуманистический туман.
Там в сером и гнилом тумане,
Увяла плоть и дух погас,
И ангел сам священной брани
Казалось отлетел от нас.
<…>
Двадцатый век… Еще бездомней,
Еще страшнее жизни мгла
(Еще чернее и огромней
Тень Люциферова крыла).
Пожары дымные заката
(Пророчества о нашем дне),
Кометы грозной и хвостатой
Ужасный призрак в вышине,
Безжалостный конец Мессины
(Стихийных сил не превозмочь),
И неустанный рев машины,
Кующей гибель день и ночь,
Сознанье страшное обмана
Всех прежних малых дум и вер,
И первый взлет аэроплана
В пустыню неизвестных сфер…
И отвращение от жизни,
И к ней безумная любовь,
И страсть и ненависть к отчизне…
И черная, земная кровь
Сулит нам, раздувая вены,
Все разрушая рубежи,
Неслыханные перемены,
Невиданные мятежи…
<…>
1911


* * *
Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века –
Всё будет так. Исхода нет.

Умрешь – начнешь опять сначала,
И повторится всё, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.
1912


* * *
О, я хочу безумно жить:
Всё сущее – увековечить,
Безличное – вочеловечить,
Несбывшееся – воплотить!

Пусть душит жизни сон тяжелый,
Пусть задыхаюсь в этом сне, –
Быть может, юноша веселый
В грядущем скажет обо мне:

Простим угрюмство – разве это
Сокрытый двигатель его?
Он весь – дитя добра и света,
Он весь – свободы торжество!
1914


СКИФЫ
Мильоны – вас. Нас – тьмы, и тьмы, и тьмы.
Попробуйте, сразитесь с нами!
Да, скифы – мы! Да, азиаты – мы,
С раскосыми и жадными очами!

Для вас – века, для нас – единый час.
Мы, как послушные холопы,
Держали щит меж двух враждебных рас
Монголов и Европы!

Века, века ваш старый горн ковал
И заглушал грома, лавины,
И дикой сказкой был для вас провал
И Лиссабона, и Мессины!

Вы сотни лет глядели на Восток
Копя и плавя наши перлы,
И вы, глумясь, считали только срок,
Когда наставить пушек жерла!

Вот – срок настал. Крылами бьет беда,
И каждый день обиды множит,
И день придет – не будет и следа
От ваших Пестумов, быть может!

О, старый мир! Пока ты не погиб,
Пока томишься мукой сладкой,
Остановись, премудрый, как Эдип,
Пред Сфинксом с древнею загадкой!

Россия – Сфинкс. Ликуя и скорбя,
И обливаясь черной кровью,
Она глядит, глядит, глядит в тебя
И с ненавистью, и с любовью!...

Да, так любить, как любит наша кровь,
Никто из вас давно не любит!
Забыли вы, что в мире есть любовь,
Которая и жжет, и губит!

Мы любим всё – и жар холодных числ,
И дар божественных видений,
Нам внятно всё – и острый галльский смысл,
И сумрачный германский гений...

Мы помним всё – парижских улиц ад,
И венецьянские прохлады,
Лимонных рощ далекий аромат,
И Кёльна дымные громады...

Мы любим плоть – и вкус ее, и цвет,
И душный, смертный плоти запах...
Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет
В тяжелых, нежных наших лапах?

Привыкли мы, хватая под уздцы
Играющих коней ретивых,
Ломать коням тяжелые крестцы,
И усмирять рабынь строптивых...

Придите к нам! От ужасов войны
Придите в мирные обьятья!
Пока не поздно – старый меч в ножны,
Товарищи! Мы станем – братья!

А если нет – нам нечего терять,
И нам доступно вероломство!
Века, века вас будет проклинать
Больное позднее потомство!

Мы широко по дебрям и лесам
Перед Европою пригожей
Расступимся! Мы обернемся к вам
Своею азиатской рожей!

Идите все, идите на Урал!
Мы очищаем место бою
Стальных машин, где дышит интеграл,
С монгольской дикою ордою!

Но сами мы – отныне вам не щит,
Отныне в бой не вступим сами,
Мы поглядим, как смертный бой кипит,
Своими узкими глазами.

Не сдвинемся, когда свирепый гунн
В карманах трупов будет шарить,
Жечь города, и в церковь гнать табун,
И мясо белых братьев жарить!...

В последний раз – опомнись, старый мир!
На братский пир труда и мира,
В последний раз на светлый братский пир
Сзывает варварская лира!
1918

Звучат стихи Александра Блока



НИКОЛАЙ ГУМИЛЕВ
(1886–1921)


ОНА
Я знаю женщину: молчанье,
Усталость горькая от слов,
Живет в таинственном мерцанье
Ее расширенных зрачков.

Ее душа открыта жадно
Лишь медной музыке стиха,
Пред жизнью дольней и отрадной,
Высокомерна и глуха.

Неслышный и неторопливый,
Так странно плавен шаг ее,
Назвать нельзя ее красивой,
Но в ней всё счастие мое.

Когда я жажду своеволий
И смел и горд – я к ней иду
Учиться мудрой сладкой боли
В ее истоме и бреду.

Она светла в часы томлений
И держит молнии в руке,
И четки сны ее, как тени
На райском огненном песке.
1912


ИЗ ЛОГОВА ЗМИЕВА
Из логова змиева,
Из города Киева,
Я взял не жену, а колдунью.
А думал – забавницу,
Гадал – своенравницу,
Веселую птицу-певунью.

Покликаешь – морщится,
Обнимешь – топорщится,
А выйдет луна – затомится,
И смотрит, и стонет,
Как будто хоронит
Кого-то, – и хочет топиться.

Твержу ей: крещенному,
С тобой по-мудреному
Возиться теперь мне не в пору;
Снеси-ка истому ты
В днепровские омуты,
На грешную Лысую гору.

Молчит – только ежится,
И всё ей неможется,
Мне жалко ее, виноватую,
Как птицу подбитую,
Березу подрытую,
Над очастью, богом заклятую.
1912


У КАМИНА
Наплывала тень... Догорал камин,
Руки на груди, он стоял один,
Неподвижный взор устремляя вдаль,
Горько говоря про свою печаль:
«Я пробрался в глубь неизвестных стран,
Восемьдесят дней шел мой караван;
Цепи грозных гор, лес, а иногда
Странные вдали чьи-то города,
И не раз из них в тишине ночной
В лагерь долетал непонятный вой.
Мы рубили лес, мы копали рвы,
Вечерами к нам подходили львы.
Но трусливых душ не было меж нас,
Мы стреляли в них, целясь между глаз.
Древний я отрыл храм из-под песка,
Именем моим названа река.
И в стране озер пять больших племен
Слушались меня, чтили мой закон.
Но теперь я слаб, как во власти сна,
И больна душа, тягостно больна;
Я узнал, узнал, что такое страх,
Погребенный здесь, в четырех стенах;
Даже блеск ружья, даже плеск волны
Эту цепь порвать ныне не вольны...»

И, тая в глазах злое торжество,
Женщина в углу слушала его.
1911

Звучат стихи Николая Гумилёва



СЕРГЕЙ ЕСЕНИН
(1895–1925)


С ДОБРЫМ УТРОМ!
Задремали звёзды золотые,
Задрожало зеркало затона,
Брезжит свет на заводи речные
И румянит сетку небосклона.

Улыбнулись сонные берёзки,
Растрепали шёлковые косы.
Шелестят зелёные серёжки,
И горят серебряные росы.

У плетня заросшая крапива
Обрядилась ярким перламутром
И, качаясь, шепчет шаловливо:
«С добрым утром!»
?


* * *
В том краю, где жёлтая крапива
И сухой плетень,
Приютились к вербам сиротливо
Избы деревень.

Там в полях, за синей гущей лога,
В зелени озер,
Пролегла песчаная дорога
До сибирских гор.

Затерялась Русь в Мордве и Чуди,
Нипочем ей страх.
И идут по той дороге люди,
Люди в кандалах.

Все они убийцы или воры,
Как судил им рок.
Полюбил я грустные их взоры
С впадинами щек.

Много зла от радости в убийцах,
Их сердца просты,
Но кривятся в почернелых лицах
Голубые рты.

Я одну мечту, скрывая, нежу,
Что я сердцем чист.
Но и я кого-нибудь зарежу
Под осенний свист.

И меня по ветряному свею,
По тому ль песку,
Поведут с веревкою на шее
Полюбить тоску.

И когда с улыбкой мимоходом
Распрямлю я грудь,
Языком залижет непогода
Прожитой мой путь.
1915


МЕЧТА
1
В темной роще на зеленых елях
Золотятся листья вялых ив.
Выхожу я на высокий берег,
Где покойно плещется залив.
Две луны, рога свои качая,
Замутили желтым дымом зыбь.
Гладь озер с травой не различая,
Тихо плачет на болоте выпь.
В этом голосе обкошенного луга
Слышу я знакомый сердцу зов.
Ты зовешь меня, моя подруга,
Погрустить у сонных берегов.
Много лет я не был здесь и много
Встреч веселых видел и разлук,
Но всегда хранил в себе я строго
Нежный сгиб твоих туманных рук.
2
Тихий отрок, чувствующий кротко,
Голубей целующий в уста, –
Тонкий стан с медлительной походкой
Я любил в тебе, моя мечта.
Я бродил по городам и селам,
Я искал тебя, где ты живешь,
И со смехом, резвым и веселым,
Часто ты меня манила в рожь.
За оградой монастырской кроясь,
Я вошел однажды в белый храм:
Синею водою солнце моясь,
Свой орарь мне кинуло к ногам.
Я стоял, как инок, в блеске алом,
Вдруг сдавила горло тишина...
Ты вошла под черным покрывалом
И, поникнув, стала у окна.
3
С паперти под колокол гудящий
Ты сходила в благовонье свеч.
И не мог я, ласково дрожащий,
Не коснуться рук твоих и плеч.
Я хотел сказать тебе так много,
Что томило душу с ранних пор,
Но дымилась тихая дорога
В незакатном полыме озер.
Ты взглянула тихо на долины,
Где в траве ползла кудряво мгла...
И упали редкие седины
С твоего увядшего чела...
Чуть бледнели складки от одежды,
И, казалось, в русле темных вод, –
Уходя, жевал мои надежды
Твой беззубый, шамкающий рот.
4
Но недолго душу холод мучил.
Как крыло, прильнув к ее ногам,
Новый короб чувства я навьючил
И пошел по новым берегам.
Безо шва стянулась в сердце рана,
Страсть погасла, и любовь прошла.
Но опять пришла ты из тумана
И была красива и светла.
Ты шепнула, заслонясь рукою:
«Посмотри же, как я молода.
Это жизнь тебя пугала мною,
Я же вся как воздух и вода».
В голосах обкошенного луга
Слышу я знакомый сердцу зов.
Ты зовешь меня, моя подруга,
Погрустить у сонных берегов.
1916


НИЩИЙ С ПАПЕРТИ
Глаза – как выцветший лопух,
В руках зажатые монеты.
Когда-то славный был пастух,
Теперь поёт про многи лета.
А вон старушка из угла,
Что слезы льет перед иконой,
Она любовь его была
И пьяный сон в меже зеленой.
На свитках лет сухая пыль.
Былого нет в заре куканьшей.
И лишь обгрызанный костыль
В его руках звенит, как раньше.
Она чужда ему теперь,
Забыла звонную жалейку.
И как пойдет, спеша, за дверь,
Подаст в ладонь ему копейку.
Он не посмотрит ей в глаза,
При встрече глаз больнее станет,
Но, покрестясь на образа,
Рабу по имени помянет.
1916


* * *
Не жалею, не зову, не плачу,
Всё пройдет, как с белых яблонь дым.
Увяданьем осени охваченный,
Я не буду больше молодым.

Ты теперь не так уж будешь биться,
Сердце, тронутое холодком,
И страна березового ситца
Не заманит шляться босиком.

Дух бродяжий! ты всё реже, реже
Расшевеливаешь пламень уст.
О моя утраченная свежесть,
Буйство глаз и половодье чувств.

Я теперь скупее стал в желаньях,
Жизнь моя! иль ты приснилась мне?
Словно я весенней гулкой ранью
Проскакал на розовом коне.

Все мы, все мы в этом мире тленны,
Тихо льется с кленов листьев медь...
Будь же ты вовек благословенно,
Что пришло процвесть и умереть.
1921


* * *
Сыпь, гармоника. Скука... Скука...
Гармонист пальцы льет волной.
Пей со мною, паршивая сука,
Пей со мной.

Истаскали тебя, измызгали –
Невтерпеж.
Что ж ты смотришь синими брызгами?
Аль в морду хошь?

В огород бы тебя на чучело,
Пугать ворон.
До печенок меня замучила
Со всех сторон.

Сыпь, гармоника. Сыпь, моя частая.
Пей, выдра, пей.
Мне бы лучше вон ту, сисястую, –
Она глупей.

Я средь женщин тебя не первую...
Немало вас,
Но с такою, как ты, со стервою
Лишь в первый раз.
<...>
К вашей своре собачьей
Пора простыть.
Дорогая, ты плачешь?
Прости... Прости...
1922


* * *
Мы теперь уходим понемногу
В ту страну, где тишь и благодать.
Скоро, может быть, и мне в дорогу
Бренные пожитки собирать.

Милые березовые чащи!
Ты, земля! И вы, равнин пески!
Перед этим сонмом уходящих
Я не в силах скрыть моей тоски.

Слишком я любил на этом свете
Всё, что душу облекает в плоть.
Мир осинам, что, раскинув ветви,
Загляделись в розовую водь.

Много дум я в тишине продумал,
Много песен про себя сложил,
И на этой на земле угрюмой
Счастлив тем, что я дышал и жил.

Счастлив тем, что целовал я женщин,
Мял цветы, валялся на траве
И зверье, как братьев наших меньших,
Никогда не бил по голове.

Знаю я, что не цветут там чащи,
Не звенит лебяжьей шеей рожь.
Оттого пред сонмом уходящих
Я всегда испытываю дрожь.

Знаю я, что в той стране не будет
Этих нив, златящихся во мгле.
Оттого и дороги мне люди,
Что живут со мною на земле.
1924


* * *
Отговорила роща золотая
Березовым, веселым языком,
И журавли, печально пролетая,
Уж не жалеют больше ни о ком.

Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник –
Пройдет, зайдет и вновь оставит дом.
О всех ушедших грезит конопляник
С широким месяцем над голубым прудом.

Стою один среди равнины голой,
А журавлей относит ветер в даль,
Я полон дум о юности веселой,
Но ничего в прошедшем мне не жаль.

Не жаль мне лет, растраченных напрасно,
Не жаль души сиреневую цветь.
В саду горит костер рябины красной,
Но никого не может он согреть.

Не обгорят рябиновые кисти,
От желтизны не пропадет трава,
Как дерево роняет тихо листья,
Так я роняю грустные слова.

И если время, ветром разметая,
Сгребет их все в один ненужный ком...
Скажите так... что роща золотая
Отговорила милым языком.
1924


* * *
Клен ты мой опавший, клен заледенелый,
Что стоишь нагнувшись под метелью белой?

Или что увидел? Или что услышал?
Словно за деревню погулять ты вышел.

И, как пьяный сторож, выйдя на дорогу,
Утонул в сугробе, приморозил ногу.

Ах, и сам я нынче чтой-то стал нестойкий,
Не дойду до дома с дружеской попойки.

Там вон вербу встретил, там сосну приметил,
Распевал им песни под метель о лете.

Сам себе казался я таким же кленом,
Только не опавшим, а вовсю зеленым.

И утратив скромность, одуревши в доску,
Как жену чужую, обнимал березку.
1925


* * *
Ты меня не любишь, не жалеешь,
Разве я немного не красив?
Не смотря в лицо, от страсти млеешь,
Мне на плечи руки опустив.

Молодая, с чувственным оскалом,
Я с тобой не нежен и не груб.
Расскажи мне, скольких ты ласкала?
Сколько помнишь рук и сколько губ?

Знаю я – они прошли, как тени,
Не коснувшись твоего огня,
Многим ты садилась на колени,
А теперь сидишь вот у меня.

Пусть твои полузакрыты очи
И ты думаешь о ком-нибудь другом,
Я ведь сам люблю тебя не очень,
Утопая в дальнем дорогом.

Этот пыл не называй судьбою,
Легкодумна ветренная связь, –
Как случайно встретился с тобою,
Улыбнусь, спокойно разойдясь.

Завтра ты пойдёшь своей дорогой
Распылять безрадостные дни,
Только нецелованных не трогай,
Только негоревших не мани.
<...>
И ничто души не растревожит,
И ничто ее не бросит в дрожь, –
Кто любил, уж тот любить не может,
Кто сгорел, того не подожжешь.
1925


* * *
Какая ночь! Я не могу.
Не спится мне. Такая лунность.
Ещё как будто берегу
В душе утраченную юность.

Подруга охладевших лет,
Не называй игру любовью,
Пусть лучше этот лунный свет
Ко мне струится к изголовью.

Пусть искажённые черты
Он обрисовывает смело, –
Ведь разлюбить не сможешь ты,
Как полюбить ты не сумела.

Любить лишь можно только раз,
Вот оттого ты мне чужая,
Что липы тщетно манят нас,
В сугробы ноги погружая.

Ведь знаю я и знаешь ты,
Что в этот отсвет лунный, синий
На этих липах не цветы –
На этих липах снег да иней.

Что отлюбили мы давно,
Ты не меня, а я – другую,
И нам обоим всё равно
Играть в любовь недорогую.

Но всё ж ласкай и обнимай
В лукавой страсти поцелуя,
Пусть сердцу вечно снится май
И та, что навсегда люблю я.
1925


* * *
Жизнь – обман с чарующей тоскою,
Оттого так и сильна она,
Что своею грубою рукою
Роковые пишет письмена.

Я всегда, когда глаза закрою,
Говорю: «Лишь сердце потревожь,
Жизнь – обман, но и она порою
Украшает радостями ложь.

Обратись лицом к седому небу,
По луне гадая о судьбе,
Успокойся, смертный, и не требуй
Правды той, что не нужна тебе».

Хорошо в черемуховой вьюге
Думать так, что эта жизнь – стезя.
Пусть обманут легкие подруги,
Пусть изменят легкие друзья.

Пусть меня ласкают нежным словом,
Пусть острее бритвы злой язык, –
Я живу давно на всё готовым,
Ко всему безжалостно привык.

Холодят мне душу эти выси,
Нет тепла от звездного огня.
Те, кого любил я, отреклися,
Кем я жил – забыли про меня.

Но и всё ж, теснимый и гонимый,
Я, смотря с улыбкой на зарю,
На земле, мне близкой и любимой,
Эту жизнь за всё благодарю.
1925


* * *
Цветы мне говорят – прощай,
Головками склоняясь ниже,
Что я навеки не увижу
Ее лицо и отчий край.

Любимая, ну что ж! Ну что ж!
Я видел их и видел землю,
И эту гробовую дрожь
Как ласку новую приемлю.

И потому, что я постиг
Всю жизнь, пройдя с улыбкой мимо, –
Я говорю на каждый миг,
Что всё на свете повторимо.

Не всё ль равно – придет другой,
Печаль ушедшего не сгложет,
Оставленной и дорогой
Пришедший лучше песню сложит.

И, песне внемля в тишине,
Любимая с другим любимым,
Быть может, вспомнит обо мне
Как о цветке неповторимом.
1925


* * *
До свиданья, друг мой, до свиданья.
Милый мой, ты у меня в груди.
Предназначенное расставанье
Обещает встречу впереди.

До свиданья, друг мой, без руки, без слова,
Не грусти и не печаль бровей, –
В этой жизни умирать не ново,
Но и жить, конечно, не новей.
1925

Звучат стихи Сергея Есенина



ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ
(1891–1938)


СТАРИК
Уже светло, поет сирена
В седьмом часу утра.
Старик, похожий на Верлена,
Теперь твоя пора!
В глазах лукавый или детский
Зеленый огонек;
На шею нацепил турецкий
Узорчатый платок.
Он богохульствует, бормочет
Несвязные слова;
Он исповедываться хочет –
Но согрешить сперва.
Разочарованный рабочий
Иль огорченный мот –
И глаз, подбитый в недрах ночи,
Как радуга цветет.
А дома – руганью крылатой,
От ярости бледна,
Встречает пьяного Сократа
Суровая жена!
1913


* * *
Жил Александр Герцевич,
Еврейский музыкант, –
Он Шуберта наверчивал,
Как чистый бриллиант.
И всласть, с утра до вечера,
Заученную вхруст,
Одну сонату вечную
Играл он наизусть...
Что, Александр Герцевич,
На улице темно?
Брось, Александр Сердцевич, –
Чего там? Всё равно!
Пускай там итальяночка,
Покуда снег хрустит,
На узеньких на саночках
За Шубертом летит:
Нам с музыкой-голубою
Не страшно умереть,
Там хоть вороньей шубою
На вешалке висеть...
Всё, Александр Герцевич,
Заверчено давно.
Брось, Александр Скерцевич.
Чего там! Всё равно!
1931


* * *
Еще не умер ты, еще ты не один,
Покуда с нищенкой-подругой
Ты наслаждаешься величием равнин
И мглой, и холодом, и вьюгой.

В роскошной бедности, в могучей нищете
Живи спокоен и утешен.
Благословенны дни и ночи те,
И сладкогласный труд безгрешен.

Несчастлив тот, кого, как тень его,
Пугает лай и ветер косит,
И беден тот, кто сам полуживой
У тени милостыню просит.
1937



МАРИНА ЦВЕТАЕВА
(1892–1941)


* * *
Бежит тропинка с бугорка,
Как бы под детскими ногами,
Всё так же сонными лугами
Лениво движется Ока;

Колокола звонят в тени,
Спешат удары за ударом,
И всё поют о добром, старом,
О детском времени они.

О, дни, где утро было рай,
И полдень рай, и все закаты!
Где были шпагами лопаты
И замком царственным сарай.

Куда ушли, в какую даль вы?
Что между нами пролегло?
Всё так же сонно-тяжело
Качаются на клумбах мальвы…
1912


* * *
Моим стихам, написанным так рано,
Что и не знала я, что я – поэт,
Сорвавшимся, как брызги из фонтана,
Как искры из ракет,

Ворвавшимся, как маленькие черти,
В святилище, где сон и фимиам,
Моим стихам о юности и смерти
– Нечитанным стихам! –

Разбросанным в пыли по магазинам,
Где их никто не брал я не берёт,
Моим стихам, как драгоценным винам,
Настанет свой черёд.
1913


ГЕНЕРАЛАМ ДВЕНАДЦАТОГО ГОДА
Вы, чьи широкие шинели
Напоминали паруса,
Чьи шпоры весело звенели
И голоса,

И чьи глаза, как бриллианты,
На сердце вырезали след, –
Очаровательные франты
Минувших лет!

Одним ожесточеньем воли
Вы брали сердце и скалу –
Цари на каждом бранном поле
И на балу.

Вас охраняла длань Господня
И сердце матери, – вчера
Малютки-мальчики, сегодня –
Офицера!

Вам все вершины были малы
И мягок самый черствый хлеб,
О, молодые генералы
Своих судеб!

О, как, мне кажется, могли вы
Рукою, полною перстней,
И кудри дев ласкать – и гривы
Своих коней.

Чтó так же трогательно-юно,
Как ваша бешеная рать?
Вас златокудрая Фортуна
Вела, как мать.

Три сотни побеждало – трое!
Лишь мертвый не вставал с земли.
Вы были дети и герои,
Вы всё могли!

Вы побеждали и любили
Любовь и сабли острие –
И весело переходили
В небытие.

В одной невероятной скачке
Вы прожили свой краткий век…
И ваши кудри, ваши бачки
Засыпал снег.
1913


* * *
Уж сколько их упало в эту бездну,
Разверзтую вдали!
Настанет день, когда и я исчезну
С поверхности земли.

Застынет всё, что пело и боролось,
Сияло и рвалось:
И зелень глаз моих, и нежный голос,
И золото волос.

И будет жизнь с ее насущным хлебом,
С забывчивостью дня.
И будет всё – как будто бы под небом
И не было меня!

(Изменчивой, как дети, в каждой мине,
И так недолго злой,
Любившей час, когда дрова в камине
Становятся золой,

Виолончель, и кавалькады в чаще,
И колокол в селе…)
– Меня, такой живой и настоящей
На ласковой земле!

К вам всем – что мне, ни в чём не знавшей меры,
Чужие и свои! –
Я обращаюсь с требованьем веры
И с просьбой о любви.

И день и ночь, и письменно и устно:
За правду да и нет,
За то, что мне так часто – слишком грустно
И только двадцать лет,

За то, что мне прямая неизбежность –
Прощение обид,
За всю мою безудержную нежность
И слишком гордый вид,

За быстроту стремительных событий,
За правду, за игру…
– Послушайте! – Еще меня любите
За то, что я умру.
1913


* * *
Под лаской плюшевого пледа
Вчерашний вызываю сон.
Что это было? – Чья победа?
Кто побежден?

Всё передумываю снова,
Всем перемучиваюсь вновь.
В том, для чего не знаю слова,
Была ль любовь?

Кто был охотник? Кто – добыча?
Всё дьявольски-наоборот!
Что понял, длительно мурлыча,
Сибирский кот?

В том поединке своеволий
Кто в чьей руке был только мяч?
Чьё сердце – Ваше ли, мое ли –
Летело вскачь?

И всё-таки – что ж это было?
Чего так хочется и жаль?
– Так и не знаю: победила ль?
Побеждена ль?
1914


* * *
Мне нравится, что вы больны не мной,
Мне нравится, что я больна не вами,
Что никогда тяжелый шар земной
Не уплывет под нашими ногами.
Мне нравится, что можно быть смешной –
Распущенной – и не играть словами,
И не краснеть удушливой волной,
Слегка соприкоснувшись рукавами.

Мне нравится еще, что вы при мне
Спокойно обнимаете другую,
Не прочите мне в адовом огне
Гореть за то, что я не вас целую.
Что имя нежное мое, мой нежный, не
Упоминаете ни днем, ни ночью – всуе…
Что никогда в церковной тишине
Не пропоют над нами: аллилуйя!

Спасибо вам и сердцем и рукой
За то, что вы меня – не зная сами! –
Так любите: за мой ночной покой,
За редкость встреч закатными часами,
За наши не-гулянья под луной,
За солнце, не у нас над головами, –
За то, что вы больны – увы! – не мной,
За то, что я больна – увы! – не вами!
1915


* * *
То-то в зеркальце – чуть брезжит –
Всё гляделась –
Хорошо ли для приезжих
Разоделась.

По сережкам да по бусам
Стосковалась.
То-то с купчиком безусым
Целовалась.

Целовалась, обнималась –
Не стыдилась!
Всяк тебе: – прости за малость!
– Сделай милость!

Укатила в половодье
На три ночи.
Желтоглазое отродье!
Ум сорочий!

А на третью – взвыла Волга,
Ходит грозно.
Оступиться, что ли, долго
С перевозу?

Вот тебе и мех бобровый,
Шелк турецкий.
Вот тебе и чернобровый
Сын купецкий!

Не купцу же кудеяру –
Плакать даром!
Укатил себе в Самару
За товаром.

Бурлаки над нею, спящей,
Тянут барку.
– За помин души гулящей
Выпьем чарку!
1916


* * *
Над синевою подмосковных рощ
Накрапывает колокольный дождь.
Бредут слепцы калужскою дорогой –

Калужской, песенной, привычной, и она
Смывает и смывает имена
Смиренных странников, во тьме поющих Бога.

И думаю: когда-нибудь и я,
Устав от вас, враги, от вас, друзья,
И от уступчивости речи русской –

Одену крест серебряный на грудь,
Перекрещусь – и тихо тронусь в путь
По старой по дороге по калужской.
1916


* * *
Не отстать тебе. Я – острожник,
Ты – конвойный. Судьба одна.
И одна в пустоте порожней
Подорожная нам дана.

Уж и нрав у меня спокойный!
Уж и очи мои ясны!
Отпусти-ка меня, конвойный,
Прогуляться до той сосны!
1916


* * *
Я пришла к тебе черной полночью,
За последней помощью.
Я бродяга, родства не помнящий,
Корабль тонущий.

В слободах моих – междуцарствие,
Чернецы коварствуют.
Всяк рядится в одежды барские,
Псари – царствуют.

Кто земель моих не оспаривал?
Сторожей не спаивал?
Кто в ночи не варил – варева,
Не жег – зарева?

Самозванцами, псами хищными,
Я до тла расхищена.
У палат твоих, царь истинный,
Стою – нищая!
1916


* * *
Из строгого, стройного храма
Ты вышла на визг площадей…
– Свобода! – Прекрасная Дама
Маркизов и русских князей.

Свершается страшная спевка. –
Обедня еще впереди.
– Свобода! – Гулящая девка
На шалой солдатской груди!
1917


* * *
Кровных коней запрягайте в дровни!
Графские вина пейте из луж!
Единодержцы штыков и душ!
Распродавайте – на вес – часовни,
Монастыри – с молотка – на слом.
Рвитесь на лошади в Божий дом!
Перепивайтесь кровавым пойлом!
Стойла – в соборы! Соборы – в стойла!
В чёртову дюжину – календарь!
Нас под рогожу за слово: царь!
Единодержцы грошей и часа!
На куполах вымещайте злость!
Распродавая нас всех на мясо,
Раб худородный увидит – Расу:
Черная кость – белую кость.
1918


<…>
Ветреный век мы застали, Лира!
Ветер, в клоки изодрав мундиры,
Треплет последний лоскут Шатра...
Новые толпы – иные флаги!
Мы ж остаемся верны присяге,
Ибо дурные вожди – ветра.
1918


* * *
Стихи растут, как звезды и как розы,
Как красота – ненужная семье.
А на венцы и на апофеозы –
Один вопрос: – Откуда мне сие?

Мы спим – и вот, сквозь каменные плиты,
Небесный гость в четыре лепестка.
О мир, пойми! Певцом – во сне – открыты
Закон звезды и формула цветка.
1918


* * *
Я счастлива жить образцово и просто:
Как солнце – как маятник – как календарь.
Быть светской пустынницей стройного роста,
Премудрой – как всякая божия тварь.

Знать: Дух – мой сподвижник, и Дух – мой вожатый!
Входить без докладу, как луч и как взгляд.
Жить так, как пишу, образцово и сжато, –
Как Бог повелел и друзья не велят…
1918


* * *
Пока легион гигантов
Редел на донском песке,
Я с бандой комедиантов
Браталась в чумной Москве.

Чтоб Совесть не жгла под шалью
Сам Чёрт мне вставал помочь.
Ни утра, ни дня – сплошная
Шальная, чумная ночь.

И только порой, в тумане,
Клонясь, как речной тростник,
Над женщиной плакал – Ангел
О том, что забыла – Лик.
1919


* * *
А человек идет за плугом
И строит гнезда.
Одна пред господом заслуга:
Глядеть на звезды.

И вот за то тебе спасибо,
Что, цепенея,
Двух звезд моих не видишь – ибо
Нашел – вечнее.

Обман сменяется обманом,
Рахилью – Лия.
Все женщины ведут в туманы:
Я – как другие.
1919


* * *
Пригвождена к позорному столбу
Славянской совести старинной,
С змеею в сердце и с клеймом на лбу,
Я утверждаю, что – невинна.

Я утверждаю, что во мне покой
Причастницы перед причастьем.
Что не моя вина, что я с рукой
По площадям стою – за счастьем.

Пересмотрите всё мое добро,
Скажите – или я ослепла?
Где золото мое? Где серебро?
В моей руке – лишь горстка пепла!

И это всё, что лестью и мольбой
Я выпросила у счастливых.
И это всё, что я возьму с собой
В край целований молчаливых.
1920


* * *
Проста моя осанка,
Нищ мой домашний кров.
Ведь я островитянка
С далеких островов!

Живу – никто не нужен,
Взошел – ночей не сплю.
Согреть чужому ужин –
Жилье свое спалю!

Взглянул – так и знакомый,
Взошел – так и живи!
Просты наши законы:
Написаны в крови.

Луну заманим с неба
В ладонь – коли мила!
Ну а ушел – как не был,
И я – как не была.

Гляжу на след ножовый.
Успеет ли зажить
До первого чужого,
Который шепчет: «Пи-и-ть».
1920


* * *
Скоро уж из ласточек – в колдуньи!
Молодость! Простимся накануне…
Постоим с тобою на ветру!
Смуглая моя! Утешь сестру!

Полыхни малиновою юбкой,
Молодость моя! Моя голубка
Сизая! Раззор моей души!
Молодость моя! Утешь, спляши!

Полосни лазоревою шалью,
Шалая моя! Пошалевали
Досыта с тобой! – Спляши, ошпарь!
Золотце мое – прощай-янтарь!

Неспроста руки твоей касаюсь,
Как с любовником с тобой прощаюсь.
Вырванная из грудных глубин –
Молодость моя! – Иди к другим!
1921


* * *
В мыслях об ином, инаком,
И ненайденном, как клад,
Шаг за шагом, мак за маком –
Обезглавила весь сад.

Так, когда-нибудь, в сухое
Лето, поля на краю,
Смерть рассеянной рукою
Снимет голову – мою.
1936

Звучат стихи Марины Цветаевой



БОРИС ПАСТЕРНАК
(1890–1960)


* * *
Любить иных – тяжелый крест,
А ты прекрасна без извилин,
И прелести твоей секрет
Разгадке жизни равносилен.

Весною слышен шорох снов
И шелест новостей и истин.
Ты из семьи таких основ.
Твой смысл, как воздух, бескорыстен.
<…>
1931


* * *
Никого не будет в доме,
Кроме сумерек. Один
Зимний день в сквозном проеме
Незадернутых гардин.

Только белых мокрых комьев
Быстрый промельк маховой.
Только крыши, снег и, кроме
Крыш и снега, – никого.

И опять зачертит иней,
И опять завертит мной
Прошлогоднее унынье
И дела зимы иной,

И опять кольнут доныне
Неотпущенной виной,
И окно по крестовине
Сдавит голод дровяной.

Но нежданно по портьере
Пробежит вторженья дрожь.
Тишину шагами меря,
Ты, как будущность, войдешь.

Ты появишься у двери
В чем-то белом, без причуд,
В чем-то впрямь из тех материй,
Из которых хлопья шьют.
1931


* * *
Во всем мне хочется дойти
До самой сути.
В работе, в поисках пути,
В сердечной смуте.

До сущности протекших дней,
До их причины,
До оснований, до корней,
До сердцевины.

Всё время, схватывая нить
Судеб, событий,
Жить, думать, чувствовать, любить,
Свершать открытья.
<…>
1956


СНЕГ ИДЕТ
Снег идёт, снег идёт.
К белым звездочкам в буране
Тянутся цветы герани
За оконный переплет.

Снег идёт, и всё в смятеньи,
Всё пускается в полет, –
Черной лестницы ступени,
Перекрёстка поворот.

Снег идёт, снег идёт,
Словно падают не хлопья,
А в заплатанном салопе
Сходит наземь небосвод.
<…>
Снег идёт, и всё в смятеньи:
Убелённый пешеход,
Удивлённые растенья,
Перекрёстка поворот.
1957


НОБЕЛЕВСКАЯ ПРЕМИЯ
Я пропал, как зверь в загоне.
Где-то люди, воля, свет,
А за мною шум погони,
Мне наружу ходу нет.

Темный лес и берег пруда,
Ели сваленной бревно.
Путь отрезан отовсюду.
Будь что будет, всё равно.

Что же сделал я за пакость,
Не убийца, не злодей?
Я весь мир заставил плакать
Над красой земли моей.

Но и так, почти у гроба,
Верю я, придет пора –
Силу подлости и злобы
Одолеет дух добра.
1959


* * *
За поворотом, в глубине лесного лога
Готово будущее мне верней залога.
Его уже не втянешь в спор и не заластишь,
Оно распахнуто, как бор, всё вширь, всё настежь.
?



АННА АХМАТОВА
(1889–1966)


СЕРОГЛАЗЫЙ КОРОЛЬ
Слава тебе, безысходная боль!
Умер вчера сероглазый король.
Вечер осенний был душен и ал,
Муж мой, вернувшись, спокойно сказал:
«Знаешь, с охоты его принесли,
Тело у старого дуба нашли.
Жаль королеву. Такой молодой!
За ночь одну она стала седой».
Трубку свою на камине нашел
И на работу ночную ушел.
Дочку мою я сейчас разбужу,
В серые глазки ее погляжу.
А за окном шелестят тополя:
«Нет на земле твоего короля...»
1910


СМЯТЕНИЕ
Было душно от жгучего света,
А взгляды его – как лучи.
Я только вздрогнула: этот
Может меня приручить.
Наклонился – он что-то скажет…
От лица отхлынула кровь.
Пусть камнем надгробным ляжет
На жизни моей любовь.

Как велит простая учтивость
Подошел ко мне, улыбнулся,
Полуласково, полулениво
Поцелуем руки коснулся –
И загадочных, древних ликов
На меня поглядели очи…
Десять лет замираний и криков,
Все мои бессонные ночи
Я вложила в тихое слово,
Но сказала его – напрасно.
Отошел ты, и стало снова
На душе и пусто и ясно.

Не любишь, не хочешь смотреть?
О, как ты красив, проклятый!
И я не могу взлететь,
А с детства была крылатой.
<…>
1913


* * *
Есть в близости людей заветная черта,
Ее не перейти влюбленности и страсти, –
Пусть в жуткой тишине сливаются уста
И сердце рвется от любви на части.

И дружба здесь бессильна, и года
Высокого и огненного счастья,
Когда душа свободна и чужда
Медлительной истомы сладострастья.

Стремящиеся к ней безумны, а ее
Достигшие – поражены тоскою…
Теперь ты понял, отчего мое
Не бьется сердце под твоей рукою.
1915


* * *
Когда в тоске самоубийства
Народ гостей немецких ждал,
И дух суровый византийства
От русской церкви отлетал,

Когда приневская столица,
Забыв величие своё,
Как опьяневшая блудница,
Не знала, кто берёт её, –

Мне голос был. Он звал утешно,
Он говорил: «Иди сюда,
Оставь свой край, глухой и грешный,
Оставь Россию навсегда.

Я кровь от рук твоих отмою,
Из сердца выну чёрный стыд,
Я новым именем покрою
Боль поражений и обид».

Но равнодушно и спокойно
Руками я замкнула слух,
Чтоб этой речью недостойной
Не осквернился скорбный дух.
1917


* * *
Не бывать тебе в живых,
Со снегу не встать.
Двадцать восемь штыковых,
Огнестрельных пять.
Горькую обновушку
Другу шила я.
Любит, любит кровушку
Русская земля.
1921


ПОСЛЕДНИЙ ТОСТ
Я пью за разоренный дом,
За злую жизнь мою,
За одиночество вдвоем,
И за тебя я пью, –
За ложь меня предавших губ,
За мертвый холод глаз,
За то, что мир жесток и груб,
За то, что Бог не спас.
1934


ПЕРВЫЙ ДАЛЬНОБОЙНЫЙ
В ЛЕНИНГРАДЕ
И в пёстрой суете людской
Всё изменилось вдруг.
Но это был не городской,
Да и не сельский звук.
На грома дальнего раскат
Он, правда, был похож, как брат,
Но в громе влажность есть
Высоких свежих облаков
И вожделение лугов –
Весёлых ливней весть.
А этот был, как пекло, сух,
И не хотел сметенный слух
Поверить – по тому,
Как расширялся он и рос,
Как равнодушно гибель нёс
Ребёнку моему.
1941


* * *
Чтó войны, чтó чума? – конец им виден скорый,
Им приговор почти произнесен.
Но кто нас защитит от ужаса, который
Был бегом времени когда-то наречён?
1961


* * *
Ржавеет золото и истлевает сталь.
Крошится мрамор. К смерти всё готово.
Всего прочнее на земле – печаль,
И долговечней – царственное слово.
?

Звучат стихи Анны Ахматовой



САМУИЛ МАРШАК
(1887–1964)


ИЗ ПЕРЕВОДОВ

* * *
В одном мгновенье видеть вечность,
Огромный мир – в зерне песка,
В единой горсти – бесконечность
И небо в чашечке цветка.
(У.Блейк)
1914


* * *
Философия хромая
Ухмыляется, не зная,
Как ей с мерой муравьиной
Сочетать полет орлиный.
(У.Блейк)
1914


ПРОСТАЯ ИСТИНА
Мятеж не может кончиться удачей, –
В противном случае его зовут иначе.
(английская эпиграмма)
1946


О ВРЕМЕНИ
Мы говорим, что убиваем время.
Простое хвастовство! Приходит час –
И время расправляется со всеми,
Всех убивает нас.
(английская эпиграмма)
1946


(Р.Р.ВАСИЛЬЕВОЙ)
Дана расписка
В том, что Раиска,
Родионова дочь,
Провела со мной ночь.
Но чиста ее совесть:
Она правила повесть.
Ушла в семь с половиной
Совершенно невинной.
1934


* * *
И поступь и голос у времени тише
Всех шорохов, всех голосов.
Шуршат и работают тайно, как мыши,
Колесики наших часов.

Лукавое время играет в минутки,
Не требуя крупных монет.
Глядишь – на счету его круглые сутки,
И месяц, и семьдесят лет.
<...>
1945


* * *
Цветная осень – вечер года –
Мне улыбается светло.
Но между мною и природой
Возникло тонкое стекло.

Весь этот мир – как на ладони,
Но мне обратно не идти.
Еще я с вами, но в вагоне,
Еще я дома, но в пути.
1945


СЛОВАРЬ
Усердней с каждым днем гляжу в словарь.
В его столбцах мерцают искры чувства.
В подвалы слов не раз сойдет искусство,
Держа в руках свой потайной фонарь.

На всех словах – события печать.
Они дались недаром человеку.
Читаю: «Век. От века. Вековать.
Век доживать. Бог сыну не дал веку.

Век заедать, век заживать чужой…»
В словах звучит укор, и гнев, и совесть.
Нет, не словарь лежит передо мной,
А древняя рассыпанная повесть.
1945


* * *
Картавая лягушечья семья
Расквакалась средь камышей и кочек,
Вдруг зазвучал стеклянный молоточек
И тоненькая флейта соловья.
И полились в тиши за нотой нота
Под гулкий шум поющего болота.

«Ах, соловей! Какой он молодец! –
Подумал переимчивый скворец. –
Как может петь он на лесной опушке
На свой особый соловьиный лад,
Когда кругом без устали галдят
Бессчетные болотные лягушки!»

Но вот умолк недружный хриплый хор –
Угомонились буйные лягушки,
И огласился дремлющий простор
Однообразным пением кукушки.

А соловей по-прежнему свистал,
По-своему звенел, смеялся, плакал –
С лягушкой вместе ночью он не квакал,
С кукушкой на заре не куковал.
1956


* * *
Даже по делу спеша, не забудь:
Этот короткий путь –
Тоже частица жизни твоей.
Жить и в пути умей.
1956


* * *
Как призрачно мое существованье!
А дальше что? А дальше – ничего…
Забудет тело имя и прозванье, –
Не существо, а только вещество.

Пусть будет так. Не жаль мне плоти тленной,
Хотя она седьмой десяток лет
Бессменно служит зеркалом вселенной,
Свидетелем, что существует свет.

Мне жаль моей любви, моих любимых.
Ваш краткий век, ушедшие друзья,
Исчезнет без следа в неисчислимых,
Несознанных веках небытия.

Здесь на земле вы прожили так мало,
Но в глубине открытых ваших глаз
Цвела земля, и небо рассветало,
И звездный мир сиял в зрачках у вас.

За краткий век страданий и усилий,
Тревог, печалей, радостей и дум
Вселенную вы сердцем отразили
И в музыку преобразили шум.
1958


БЕССМЕРТИЕ
Года четыре был я бессмертен,
Года четыре был я беспечен,
Ибо не знал я о будущей смерти,
Ибо не знал я, что век мой не вечен.

Вы, что умеете жить настоящим,
В смерть, как бессмертные дети, не верьте.
Миг этот будет всегда предстоящим –
Даже за час, за мгновенье до смерти.
1960


* * *
Все те, кто дышит на земле,
При всём их самомнении –
Лишь отражения в стекле,
Ни более, ни менее.

Каких людей я в мире знал,
В них столько страсти было,
Но их с поверхности зеркал
Как будто тряпкой смыло.

Я знаю: мы обречены
На смерть со дня рождения.
Но для чего страдать должны
Все эти отражения?

И неужели только сон –
Все эти краски, звуки,
И грохот миллионов тонн,
И стон предсмертной муки?..
1964


* * *
Немало книжек выпущено мной,
Но все они умчались, точно птицы.
А я остался автором одной
Последней недописанной страницы.
1964


* * *
Власть безграничная природы
Нам потому не тяжела,
Что чувство видимой свободы
Она живущему дала.
1964


* * *
И час настал. И смерть пришла, как дело,
Пришла не в романтических мечтах,
А как-то просто сердцем завладела,
В нем заглушив страдания и страх.
1964


* * *
Всё умирает на земле и в море,
Но человек суровей осужден:
Он должен знать о смертном приговоре,
Подписанном, когда он был рожден.

Но, сознавая жизни быстротечность,
Он так живет – наперекор всему, –
Как будто жить рассчитывает вечность
И этот мир принадлежит ему.
1964


* * *
Как зритель, не видевший первого акта,
В догадках теряются дети.
И всё же они ухитряются как-то
Понять, что творится на свете.
1964


* * *
Пускай бегут и после нас,
Сменяясь, век за веком, –
Мир умирает каждый раз
С умершим человеком.
1964


* * *
«О чём твои стихи?» – Не знаю, брат.
Ты их прочти, коли придет охота.
Стихи живые сами говорят,
И не о чём-то говорят, а что-то.
1964



НАТАЛИЯ КРАНДИЕВСКАЯ
(1888–1963)


* * *
Когда архангела труба
Из гроба нас подымет пением,
Одна нас поведет судьба
По рассветающим селениям.

И там, на берегах реки,
Где рай цветет нам уготованный,
Не выпущу твоей руки.
Когда-то на земле целованной.

Мы сядем рядом в стороне,
От серафимов, от прославленных,
И будем помнить о земле,
О всех следах, на ней оставленных…
1914


* * *
Такое яблоко в Саду
Смущало бедную праматерь.
А я, – как мимо я пройду?
Прости обеих нас, создатель!

Сорву. Ужель сильней запрет
Всегдашней радости звериной?
А если выглянет сосед –
Я поделюсь с ним половиной.
1921



ПАВЕЛ РАДИМОВ
(1887–1967)


КОЧЕТ
Кочета с гребнем высоким, при шпорах, с хвостом-разлетаем,
Ухаря и крикуна баба на двор принесла.
Скликала пестрых молодок, хозяина им указала,
Тот петушиный свой нрав тотчас крылом подчеркнул,
Кругом прошелся, перо распуская, и голосом кокнул,
После взлетел на плетень и, горлопаня, запел.
«Тити» да «тити» всё кликала баба всех кур до единой,
Вот и хохлушка пришла в круг с разговором «кудак».
Кочет, увидя, слетел, не дождавшись с села «кукареку»,
Кур потолкал и к зерну гостью взмахнул бородой.
Кочету баба сказала: «Ты, Петька, мужик настоящий,
Вот и смотри, чтоб с яйцом каждая кура была!»
Всыпала корму на всех и наутро щупала птицу,
А, угадавши, в сарай к сноске несла на гнездо.
1913



 ПЕРВЫЕ СОВЕТСКИЕ ПОЭТЫ

МИХАИЛ СВЕТЛОВ
(1903–1964)


ГРЕНАДА
Мы ехали шагом,
Мы мчались в боях,
И «Яблочко»-песню
Держали в зубах.
Ах, песенку эту
Доныне хранит
Трава молодая –
Степной малахит.

Но песню иную
О дальней земле
Возил мой приятель
С собою в седле.
Он пел, озирая
Родные края:
«Гренада, Гренада,
Гренада моя!»

Мы мчались, мечтая
Постичь поскорей
Грамматику боя –
Язык батарей.
Восход подымался
И падал опять,
И лошадь устала
Степями скакать.
<...>
Но «Яблочко»-песню
Играл эскадрон
Смычками страданий
На скрипках времён...
Где же, приятель,
Песня твоя:
«Гренада, Гренада,
Гренада моя»?

Пробитое тело
Наземь сползло,
Товарищ впервые
Оставил седло.
Я видел: над трупом
Склонилась луна,
И мёртвые губы
Шепнули «Грена...»

Да. В дальнюю область,
В заоблачный плёс
Ушёл мой приятель
И песню унёс.
С тех пор не слыхали
Родные края:
«Гренада, Гренада,
Гренада моя!»

Отряд не заметил
Потери бойца,
И «Яблочко»-песню
Допел до конца.
Лишь по небу тихо
Сползла погодя
На бархат заката
Слезинка дождя...

Новые песни
Придумала жизнь...
Не надо, ребята,
О песне тужить.
Не надо, не надо,
Не надо, друзья...
Гренада, Гренада,
Гренада моя!
1926


ПЕСНЯ О КАХОВКЕ
Каховка, Каховка – родная винтовка...
Горячая пуля, лети!
Иркутск и Варшава, Орёл и Каховка –
Этапы большого пути.

Гремела атака и пули звенели,
И ровно строчил пулемёт...
И девушка наша проходит в шинели,
Горящей Каховкой идёт...

Под солнцем горячим, под ночью слепою
Немало пришлось нам пройти.
Мы – мирные люди, но наш бронепоезд
Стоит на запасном пути!

Ты помнишь, товарищ, как вместе сражались,
Как нас обнимала гроза?
Тогда нам обоим сквозь дым улыбались
Её голубые глаза...

Так вспомним же юность свою боевую,
Так выпьем за наши дела,
За нашу страну, за Каховку родную,
Где девушка наша жила...

Под солнцем горячим, под ночью слепою
Немало пришлось нам пройти.
Мы – мирные люди, но наш бронепоезд
Стоит на запасном пути!
1935

Звучат стихи Михаила Светлова



МИХАИЛ ИСАКОВСКИЙ
(1900–1973)


КАТЮША
Расцветали яблони и груши,
Поплыли туманы над рекой.
Выходила на берег Катюша,
На высокий берег на крутой.

Выходила, песню заводила
Про степного сизого орла,
Про того, которого любила,
Про того, чьи письма берегла.

Ой ты, песня, песенка девичья,
Ты лети за ясным солнцем вслед
И бойцу на дальнем пограничье
От Катюши передай привет.

Пусть он вспомнит девушку простую,
Пусть услышит, как она поёт,
Пусть он землю бережёт родную,
А любовь Катюша сбережёт.

Расцветали яблони и груши,
Поплыли туманы над рекой.
Выходила на берег Катюша,
На высокий берег на крутой.
1938


В ЛЕСУ ПРИФРОНТОВОМ
С берёз – неслышен, невесом –
Слетает жёлтый лист.
Старинный вальс «Осенний сон»
Играет гармонист.
Вздыхают, жалуясь, басы,
И, словно в забытьи,
Сидят и слушают бойцы,
Товарищи мои.

Под этот вальс весенним днём
Ходили мы на круг,
Под этот вальс в краю родном
Любили мы подруг;
Под этот вальс ловили мы
Очей любимых свет,
Под этот вальс грустили мы,
Когда подруги нет.

И вот он снова прозвучал
В лесу прифронтовом,
И каждый думал и молчал
О чём-то дорогом;
И каждый думал о своей,
Припомнив ту весну,
И каждый знал: дорога к ней
Ведёт через войну.

Пусть свет и радость прежних встреч
Нам светит в трудный час,
А коль придётся в землю лечь,
Так это ж только раз.
Но пусть и смерть в огне, в дыму
Бойца не устрашит,
И что положено кому –
Пусть каждый совершит.

Так что ж, друзья, коль наш черёд, –
Да будет сталь крепка!
Пусть наше сердце не замрёт,
Не задрожит рука.
Настал черёд, пришла пора,
Идём, друзья, идём!
За всё, чем жили мы вчера,
За всё, что завтра ждём!
1942


* * *
Лучше нету того цвету,
Когда яблоня цветет…
Лучше нету той минуты,
Когда милый мой придет.
Как увижу, как услышу –
Всё во мне заговорит.
Вся душа моя пылает,
Вся душа моя горит.

Мы в глаза друг другу глянем,
Руки жаркие сплетем
И куда, не знаем сами,
Словно пьяные, бредем.
А кругом сады белеют,
А в садах бушует май,
И такой на небе месяц –
Хоть иголки подбирай.

Мы бредем по тем дорожкам,
Где некошена трава,
Где из сердца сами рвутся
Незабвенные слова.
За рекой гармонь играет,
То зальется, то замрет…
Лучше нету того цвету,
Когда яблоня цветет.
1944


* * *
Снова замерло всё до рассвета –
Дверь не скрипнет, не вспыхнет огонь.
Только слышно – на улице где-то
Одинокая бродит гармонь:

То пойдёт на поля, за ворота,
То обратно вернётся опять,
Словно ищет в потёмках кого-то
И не может никак отыскать.

Веет с поля ночная прохлада,
С яблонь цвет облетает густой…
Ты признайся – кого тебе надо,
Ты скажи, гармонист молодой.

Может статься, она – недалёко,
Да не знает – её ли ты ждёшь…
Что ж ты бродишь всю ночь одиноко,
Что ж ты девушкам спать не даёшь?!
1945


* * *
Ой, цветет калина в поле у ручья,
Парня молодого полюбила я.
Парня полюбила на свою беду:
Не могу открыться, слов я не найду!

Он живет, не знает ничего о том,
Что одна дивчина думает о нем.
У ручья с калины облетает цвет,
А любовь девичья не проходит, нет!

А любовь девичья с каждым днем сильней.
Как же мне решиться рассказать о ней?
Я хожу, не смею волю дать словам,
Милый мой, хороший, догадайся сам!
1949


* * *
Летят перелётные птицы
В осенней дали голубой,
Летят они в жаркие страны,
А я остаюся с тобой,
А я остаюся с тобою,
Родная навеки страна!
Не нужен мне берег турецкий,
И Африка мне не нужна.

Немало я стран перевидел,
Шагая с винтовкой в руке.
И не было горше печали,
Чем жить от тебя вдалеке.
Немало я дум передумал
С друзьями в далёком краю.
И не было большего долга,
Чем выполнить волю твою.

Пускай утопал я в болотах,
Пускай замерзал я на льду,
Но если ты скажешь мне снова,
Я снова всё это пройду.
Желанья свои и надежды
Связал я навеки с тобой –
С твоею суровой и ясной,
С твоею завидной судьбой.

Летят перелётные птицы
Ушедшее лето искать.
Летят они в жаркие страны,
А я не хочу улетать,
А я остаюся с тобою,
Родная моя сторона!
Не нужно мне солнце чужое,
Чужая земля не нужна.
1948

Звучат стихи Михаила Исаковского



ВАСИЛИЙ ЛЕБЕДЕВ–КУМАЧ
(1898–1949)


ЕСЛИ ХОЧЕШЬ БЫТЬ ЗДОРОВ
Закаляйся, если хочешь быть здоров!
Постарайся, позабыть про докторов!
Водой холодной обливайся,
Если хочешь быть здоров!

Всех полезней солнце, воздух и вода!
От болезней помогают нам всегда.
От всех болезней всех полезней
Солнце, воздух и вода!

Будь умерен и в одежде и в еде,
Будь уверен на земле и на воде,
Всегда и всюду будь уверен
И не трусь, мой друг, нигде!

Бодр и весел настоящий чемпион,
Много песен, много шуток знает он.
А кто печально нос повесил,
Будет сразу побежден!
?


* * *
Как много девушек хороших,
Как много ласковых имён!
Но лишь одно из них тревожит,
Унося покой и сон,
Когда влюблён.

Любовь нечаянно нагрянет,
Когда её совсем не ждёшь,
И каждый вечер сразу станет
Удивительно хорош,
И ты поёшь:

– Сердце, тебе не хочется покоя!
Сердце, как хорошо на свете жить!
Сердце, как хорошо, что ты такое!
Спасибо, сердце, что ты умеешь так любить!
1934


МАРШ ВЕСЁЛЫХ РЕБЯТ
Легко на сердце от песни весёлой,
Она скучать не даёт никогда,
И любят песню деревни и сёла,
И любят песню большие города.

Нам песня строить и жить помогает,
Она, как друг, и зовёт и ведёт,
И тот, кто с песней по жизни шагает,
Тот никогда и нигде не пропадет!

Шагай вперёд, комсомольское племя,
Шути и пой, чтоб улыбки цвели!
Мы покоряем пространство и время,
Мы – молодые хозяева земли!

Нам песня жить и любить помогает,
Она, как друг, и зовёт и ведёт,
И тот, кто с песней по жизни шагает,
Тот никогда и нигде не пропадет!

Мы всё добудем, поймём и откроем:
Холодный полюс и свод голубой!
Когда страна быть прикажет героем,
У нас героем становится любой!

Нам песня строить и жить помогает,
Она, как друг, и зовёт и ведёт,
И тот, кто с песней по жизни шагает,
Тот никогда и нигде не пропадет!

Мы можем петь и смеяться, как дети,
Среди упорной борьбы и труда,
Ведь мы такими родились на свете,
Что не сдаёмся нигде и никогда!

Нам песня жить и любить помогает,
Она, как друг, и зовёт и ведёт,
И тот, кто с песней по жизни шагает,
Тот никогда и нигде не пропадет!

И если враг нашу радость живую
Отнять захочет в упорном бою,
Тогда мы песню споём боевую
И встанем грудью за Родину свою!

Нам песня строить и жить помогает,
Она, как друг, и зовёт и ведёт,
И тот, кто с песней по жизни шагает,
Тот никогда и нигде не пропадет!
1934


ПЕСНЯ О РОДИНЕ
Широка страна моя родная,
Много в ней лесов, полей и рек.
Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек!

От Москвы до самых до окраин,
С южных гор до северных морей
Человек проходит, как хозяин
Необъятной Родины своей.
Всюду жизнь и вольно и широко,
Точно Волга полная, течёт.
Молодым – везде у нас дорога,
Старикам – везде у нас почёт.

Широка страна моя родная,
Много в ней лесов, полей и рек.
Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек!

Наши нивы глазом не обшаришь,
Не упомнишь наших городов,
Наше слово гордое «товарищ»
Нам дороже всех красивых слов.
С этим словом мы повсюду дома,
Нет для нас ни чёрных, ни цветных,
Это слово каждому знакомо,
С ним везде находим мы родных.

Широка страна моя родная,
Много в ней лесов, полей и рек.
Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек!

Над страной весенний ветер веет,
С каждым днем всё радостнее жить.
И никто на свете не умеет
Лучше нас смеяться и любить.
Но сурово брови мы насупим,
Если враг захочет нас сломать, –
Как невесту, Родину мы любим,
Бережём, как ласковую мать!

Широка страна моя родная,
Много в ней лесов, полей и рек.
Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек!
1935


ПЕСЕНКА О КАПИТАНЕ
Жил отважный капитан,
Он объездил много стран,
И не раз он бороздил океан.
Раз пятнадцать он тонул,
Погибал среди акул,
Но ни разу даже глазом не моргнул.
И в беде,
И в бою
Напевал он эту песенку свою:

«Капитан, капитан, улыбнитесь,
Ведь улыбка – это флаг корабля.
Капитан, капитан, подтянитесь,
Только смелым покоряются моря!»

Но однажды капитан
Был в одной из дальних стран
И влюбился, как простой мальчуган.
Раз пятнадцать он краснел,
Заикался и бледнел,
Но ни разу улыбнуться не посмел.
Он мрачнел,
Он худел,
И никто ему по-дружески не спел:

«Капитан, капитан, улыбнитесь,
Ведь улыбка – это флаг корабля.
Капитан, капитан, подтянитесь,
Только смелым покоряются моря!»
1937


ВЕСЁЛЫЙ ВЕТЕР
А ну-ка, песню нам пропой, весёлый ветер,
Весёлый ветер, весёлый ветер!
Моря и горы ты обшарил все на свете
И все на свете песенки слыхал.

Спой нам, ветер, про дикие горы,
Про глубокие тайны морей,
Про птичьи разговоры,
Про синие просторы,
Про смелых и больших людей!

Кто привык за победу бороться,
С нами вместе пускай запоёт:
Кто весел – тот смеётся,
Кто хочет – тот добьётся,
Кто ищет – тот всегда найдёт!

А ну-ка, песню нам пропой, весёлый ветер,
Весёлый ветер, весёлый ветер!
Моря и горы ты обшарил все на свете
И все на свете песенки слыхал.

Спой нам, ветер, про чащи лесные,
Про звериный запутанный след,
Про шорохи ночные,
Про мускулы стальные,
Про радость боевых побед!

Кто привык за победу бороться,
С нами вместе пускай запоёт:
Кто весел – тот смеётся,
Кто хочет – тот добьётся,
Кто ищет – тот всегда найдёт!

А ну-ка, песню нам пропой, весёлый ветер,
Весёлый ветер, весёлый ветер!
Моря и горы ты обшарил все на свете
И все на свете песенки слыхал.

Спой нам, ветер, про славу и смелость,
Про учёных, героев, бойцов,
Чтоб сердце загорелось,
Чтоб каждому хотелось
Догнать и перегнать отцов!

Кто привык за победу бороться,
С нами вместе пускай запоёт:
Кто весел – тот смеётся,
Кто хочет – тот добьётся,
Кто ищет – тот всегда найдёт!
<…>
1937


СВЯЩЕННАЯ ВОЙНА
Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой
С фашистской силой темною,
С проклятою ордой!

Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна!
Идет война народная,
Священная война!
<…>
Дадим отпор душителям
Всех пламенных идей,
Насильникам, грабителям,
Мучителям людей!

Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна!
Идет война народная,
Священная война!

Не смеют крылья черные
Над Родиной летать,
Поля ее просторные
Не смеет враг топтать!

Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна!
Идет война народная,
Священная война!

Гнилой фашистской нечисти
Загоним пулю в лоб,
Отребью человечества
Сколотим крепкий гроб!

Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна!
Идет война народная,
Священная война!
<…>
«Стихотворение написано Василием Лебедевым–Кумачом в ночь с 22 на 23 июня 1941 года. 24 июня оно появилось в печати (в газетах «Красная звезда» и «Известия») и в тот же день руководитель ансамбля военной песни Александр Александров написал музыку. 28 июня песня записана его ансамблем на грампластинку, а 30 июня издана с нотами. Она стала лейтмотивом Великой Отечественной войны – ежедневно с нее начинался радиоэфир» [see].



АЛЕКСЕЙ СУРКОВ
(1889–1983)


* * *
Бьется в тесной печурке огонь.
На поленьях смола, как слеза,
И поёт мне в землянке гармонь
Про улыбку твою и глаза.

Про тебя мне шептали кусты
В белоснежных полях под Москвой.
Я хочу, чтобы слышала ты,
Как тоскует мой голос живой.

Ты сейчас далеко-далеко.
Между нами снега и снега.
До тебя мне дойти нелегко,
А до смерти – четыре шага.

Пой, гармоника, вьюге назло,
Заплутавшее счастье зови.
Мне в холодной землянке тепло
От твоей негасимой любви.
1941



ВЛАДИМИР АГАТОВ
(1901–1967)


ТЕМНАЯ НОЧЬ
Темная ночь, только пули свистят по степи,
Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают.
В темную ночь ты, любимая, знаю, не спишь,
И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь.

Как я люблю глубину твоих ласковых глаз,
Как я хочу к ним прижаться сейчас губами!
Темная ночь разделяет, любимая, нас,
И тревожная, черная степь пролегла между нами.

Верю в тебя, в дорогую подругу мою,
Эта вера от пули меня темной ночью хранила...
Радостно мне, я спокоен в смертельном бою,
Знаю встретишь с любовью меня, что б со мной не случилось.

Смерть не страшна, с ней не раз мы встречались в степи,
Вот и теперь надо мною она кружится…
Ты меня ждешь и у детской кроватки не спишь,
И поэтому знаю: со мной ничего не случится!
?



ЛЕВ ОШАНИН
(1912–1996)


ДОРОГИ
Эх, дороги...
Пыль да туман,
Холода, тревоги
Да степной бурьян.
Знать не можешь
Доли своей:
Может, крылья сложишь
Посреди степей.
Вьется пыль под сапогами –
Степями, полями, –
А кругом бушует пламя
Да пули свистят.

Эх, дороги...
Пыль да туман,
Холода, тревоги
Да степной бурьян.
Выстрел грянет,
Ворон кружит:
Твой дружок в бурьяне
Неживой лежит…
А дорога дальше мчится,
Пылится, клубится.
А кругом земля дымится –
Чужая земля!

Эх, дороги...
Пыль да туман,
Холода, тревоги
Да степной бурьян.
Край сосновый.
Солнце встает.
У крыльца родного
Мать сыночка ждет.
И бескрайними путями –
Степями, полями –
Всё глядят вослед за нами
Родные глаза.

Эх, дороги...
Пыль да туман,
Холода, тревоги
Да степной бурьян.
Снег ли, ветер –
Вспомним, друзья!
Нам дороги эти
Позабыть нельзя!
1945



АЛЕКСЕЙ ФАТЬЯНОВ
(1919–1959)


СОЛОВЬИ
Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат.
Пусть солдаты немного поспят.

Пришла и к нам на фронт весна,
Солдатам стало не до сна –
Не потому, что пушки бьют,
А потому, что вновь поют,
Забыв, что здесь идут бои,
Поют шальные соловьи.

Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат,
Пусть солдаты немного поспят.

Но что война для соловья!
У соловья ведь жизнь своя.
Не спит солдат, припомнив дом
И сад зеленый над прудом,
Где соловьи всю ночь поют,
А в доме том солдата ждут.

Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат,
Пусть солдаты немного поспят.

А завтра снова будет бой –
Уж так назначено судьбой,
Чтоб нам уйти недолюбив,
От наших жен, от наших нив;
Но с каждым шагом в том бою
Нам ближе дом в родном краю.

Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат,
Пусть солдаты немного поспят.
?



РАСУЛ ГАМЗАТОВ
(1923–2003)


ЖУРАВЛИ [see]
Мне кажется порою, что солдаты,
С кровавых не пришедшие полей,
Не в землю нашу полегли когда-то,
А превратились в белых журавлей.
Они до сей поры с времён тех давних
Летят и подают нам голоса.
Не потому ль так часто и печально
Мы замолкаем, глядя в небеса.

Летит, летит по небу клин усталый,
Летит в тумане на исходе дня,
И в том строю есть промежуток малый,
Быть может, это место для меня.
Настанет день, и с журавлиной стаей
Я поплыву в такой же сизой мгле,
Из-под небес по-птичьи окликая
Всех вас, кого оставил не земле.
?



ВЛАДИМИР ХАРИТОНОВ
(1920–1981)


ДЕНЬ ПОБЕДЫ
День Победы, как он был от нас далек,
Как в костре потухшем таял уголек...
Были вёрсты, обожженные в пыли, –
Этот день мы приближали, как могли.

Этот День Победы –
Порохом пропах,
Это праздник, –
С сединою на висках.
Это радость –
Со слезами на глазах,
День Победы! День Победы!

Дни и ночи у мартеновский печей
Не смыкала наша родина очей...
Дни и ночи битву трудную вели,
Этот день мы приближали, как могли.

Этот День Победы –
Порохом пропах,
Это праздник, –
С сединою на висках.
Это радость –
Со слезами на глазах,
День Победы! День Победы!

Здравствуй, мама, возвратились мы не все...
Босиком бы пробежаться по росе...
Пол-Европы прошагали, пол-Земли, –
Этот день мы приближали, как могли.

Этот День Победы –
Порохом пропах.
Это праздник –
С сединою на висках.
Это радость –
Со слезами на глазах, –
День Победы! День Победы!
?



КОНСТАНТИН СИМОНОВ
(1915–1979)


* * *
Ты говорила мне «люблю»,
Но это по ночам, сквозь зубы.
А утром горькое «терплю»
Едва удерживали губы.

Я верил по ночам губам,
Рукам лукавым и горячим,
Но я не верил по ночам
Твоим ночным словам незрячим.

Я знал тебя, ты не лгала,
Ты полюбить меня хотела,
Ты только ночью лгать могла,
Когда душою правит тело.

Но утром, в трезвый час, когда
Душа опять сильна, как прежде,
Ты хоть бы раз сказала «да»
Мне, ожидавшему в надежде.

И вдруг война, отъезд, перрон,
Где и обняться-то нет места,
И дачный клязьминский вагон,
В котором ехать мне до Бреста.

Вдруг вечер без надежд на ночь,
На счастье, на тепло постели.
Как крик: ничем нельзя помочь! –
Вкус поцелуя на шинели.

Чтоб с теми, в темноте, в хмелю,
Не спутал с прежними словами,
Ты вдруг сказала мне «люблю»
Почти спокойными губами.

Такой я раньше не видал
Тебя, до этих слов разлуки:
Люблю, люблю... ночной вокзал,
Холодные от горя руки.
1941


* * *
Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди,
Жди, когда наводят грусть
Жёлтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
Жди, когда из дальних мест
Писем не придёт,
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вместе ждёт.

Жди меня, и я вернусь,
Не желай добра
Всем, кто знает наизусть,
Что забыть пора.
Пусть поверят сын и мать
В то, что нет меня,
Пусть друзья устанут ждать,
Сядут у огня,
Выпьют горькое вино
На помин души...
Жди. И с ними заодно
Выпить не спеши.

Жди меня, и я вернусь,
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Скажет: – Повезло.
Не понять, не ждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой, –
Просто ты умела ждать,
Как никто другой.
1941


СЛАВА
За пять минут уж снегом талым
Шинель запорошилась вся.
Он на земле лежит, усталым
Движеньем руку занеся.

Он мертв. Его никто не знает.
Но мы еще на полпути,
И слава мертвых окрыляет
Тех, кто вперед решил идти.

В нас есть суровая свобода:
На слезы обрекая мать,
Бессмертье своего народа
Своею смертью покупать.
1942


ПЕСНЯ ВОЕННЫХ КОРРЕСПОНДЕНТОВ
От Москвы до Бpеста нет такого места
Где бы не скитались мы в пыли,
С Лейкой и блокнотом, а то и с пулеметом,
Сквозь огонь и стужу мы пpошли.

Без глотка, товаpищ, песню не заваpишь,
Так давай по маленькой нальем,
Выпьем за писавших, выпьем за снимавших,
Выпьем за шагавших под огнем.

Выпить есть нам повод за военный пpовод,
За У-два, за Эмку, за успех,
Как пешком шагали, как плечом толкали,
Как мы поспевали pаньше всех.

От ветpов и стужи петь мы стали хуже,
Но мы скажем тем, кто упpекнет,
С наше покочуйте, с наше поночуйте,
С наше повоюйте хоть бы год.

Там, где мы бывали, нам танков не давали,
Но мы не теpялись никогда,
На пикапе дpаном и с одним наганом
Пеpвыми въезжали в гоpода.

Выпьем за победу, за свою газету,
А не доживем, мой доpогой,
Кто-нибудь услышит, кто-нибудь напишет,
Кто-нибудь помянет нас с тобой.
?



ПАВЕЛ ШУБИН
(1914–1951)


ВОЛХОВСКАЯ ЗАСТОЛЬНАЯ
Редко, друзья, нам встречаться приходится,
Но, уж когда довелось, –
Вспомним, что было, и выпьем, как водится,
Как на Руси повелось.

Выпьем за тех, кто неделями долгими
В мерзлых лежал блиндажах,
Дрался на Ладоге, дрался на Волхове,
Не отступал ни на шаг.

Выпьем за тех, кто командовал ротами,
Кто умирал на снегу,
Кто в Ленинград пробивался болотами,
Горло ломая врагу.
<…>
Пусть вместе с нами земля Ленинградская
Вспомнит былые дела,
Вспомнит, как русская сила солдатская
Немцев за Тихвин гнала.

Встанем и чокнемся кружками стоя мы,
Братство друзей боевых.
Выпьем за мужество павших героями,
Выпьем за славу живых.

Ну-ка, товарищи, грянем застольную –
Выше бокалы с вином!
Выпьем за Родину, выпьем за Сталина,
Выпьем – и снова нальем!
1943



СЕРГЕЙ МИХАЛКОВ
(1913–2009)


ГИМН СССР [see]
Союз нерушимый республик свободных
Сплотила навеки Великая Русь.
Да здравствует созданный волей народов
Единый, могучий Советский Союз!

Славься, Отечество наше свободное,
Дружбы народов надёжный оплот!
Знамя советское, знамя народное
Пусть от победы к победе ведёт!

Сквозь грозы сияло нам солнце свободы,
И Ленин великий нам путь озарил.
Нас вырастил Сталин – на верность народу
На труд и на подвиги нас вдохновил.

Славься, Отечество наше свободное,
Счастья народов надёжный оплот!
Знамя советское, знамя народное
Пусть от победы к победе ведёт!

Мы армию нашу растили в сраженьях,
Захватчиков подлых с дороги сметём!
Мы в битвах решаем судьбу поколений,
Мы к славе Отчизну свою поведём!

Славься, Отечество наше свободное,
Славы народов надёжный оплот!
Знамя советское, знамя народное
Пусть от победы к победе ведёт!
1943


ПАРТИЯ – НАШ РУЛЕВОЙ
Слава борцам, что за правду вставали,
Знамя свободы высоко несли, –
Партию нашу они создавали,
К цели заветной вели.

Долгие, тяжкие годы царизма
Жил наш народ в кабале.
Ленинской правдой заря Коммунизма
Нам засияла во мгле.

Под солнцем Родины мы крепнем год от года,
Мы делу Ленина и Сталина верны!
Зовёт на подвиги советские народы,
Коммунистическая партия страны!

Партия наши народы сплотила
В братский, единый союз трудовой,
Партия – наша надежда и сила,
Партия наш рулевой!

Думы народные в жизнь воплощая,
В бурях крепка, как скала,
В грозных сраженьях врагов сокрушая,
Партия наша росла.

Под солнцем Родины мы крепнем год от года,
Мы делу Ленина и Сталина верны!
Зовёт на подвиги советские народы,
Коммунистическая партия страны!

Нас не страшат ни борьба, ни сраженья –
Ярко горит путеводный маяк!
И помешать нам в могучем движенье
Пусть не пытается враг!

С нами сегодня идут миллионы,
Наше единство растёт.
Мудростью партии путь озарённый
Нас к коммунизму ведёт.

Под солнцем Родины мы крепнем год от года,
Мы делу Ленина и Сталина верны!
Зовёт на подвиги советские народы,
Коммунистическая партия страны!
?



НИКОЛАЙ ЗАБОЛОЦКИЙ
(1903–1958)


ЗАВЕЩАНИЕ
Когда на склоне лет иссякнет жизнь моя
И, погасив свечу, опять отправлюсь я
В необозримый мир туманных превращений,
Когда мильоны новых поколений
Наполнят этот мир сверканием чудес
И довершат строение природы, –
Пускай мой бедный прах покроют эти воды,
Пусть приютит меня зеленый этот лес.

Я не умру, мой друг. Дыханием цветов
Себя я в этом мире обнаружу.
Многовековый дуб мою живую душу
Корнями обовьет, печален и суров.
В его больших листах я дам приют уму,
Я с помощью ветвей свои взлелею мысли,
Чтоб над тобой они из тьмы лесов повисли
И ты причастен был к сознанью моему.
Над головой твоей, далекий правнук мой,
Я в небе пролечу, как медленная птица,
Я вспыхну над тобой, как бледная зарница,
Как летний дождь прольюсь, сверкая над травой.
Нет в мире ничего прекрасней бытия.
Безмолвный мрак могил – томление пустое.
Я жизнь мою прожил, я не видал покоя:
Покоя в мире нет. Повсюду жизнь и я.
<…>
О, я не даром в этом мире жил!
И сладко мне стремиться из потёмок,
Чтоб, взяв меня в ладонь, ты, дальний мой потомок,
Доделал то, что я не довершил.
1947


ЖУРАВЛИ
Вылетев из Африки в апреле
К берегам отеческой земли,
Длинным треугольником летели,
Утопая в небе, журавли.

Вытянув серебряные крылья
Через весь широкий небосвод,
Вел вожак в долины изобилья
Свой немногочисленный народ.

Но когда под крыльями блеснуло,
Озеро, прозрачное насквозь,
Черное зияющее дуло
Из кустов навстречу поднялось.

Луч огня ударил в сердце птичье,
Быстрый пламень вспыхнул и погас,
И частица дивного величья
С высоты обрушилась на нас.

Два крыла, как два огромных горя,
Обняли холодную волну,
И, рыданью горестному вторя,
Журавли рванулись в вышину.

Только там, где движутся светила,
В искупленье собственного зла
Им природа снова возвратила
То, что смерть с собою унесла:

Гордый дух, высокое стремленье,
Волю непреклонную к борьбе –
Всё, что от былого поколенья
Переходит, молодость, к тебе.

А вожак, в рубашке из металла,
Погружался медленно на дно,
И заря над ним образовала
Золотого зарева пятно.
1948


ЧИТАЯ СТИХИ
Любопытно, забавно и тонко:
Стих, почти непохожий на стих.
Бормотанье сверчка и ребенка
В совершенстве писатель постиг.

И в бессмыслице скомканной речи
Изощренность известная есть.
Но возможно ль мечты человечьи
В жертву этим забавам принесть?

И возможно ли русское слово
Превратить в щебетанье щегла,
Чтобы жизни живая основа
Сквозь него прозвучать не могла?

Нет! Поэзия ставит преграды
Нашим выдумкам, ибо она
Не для тех, кто играя в шарады,
Надевает колпак колдуна.

Тот, кто жизнью живет настоящей,
Кто к поэзии с детства привык,
Вечно верует в животворящий,
Полный разума русский язык.
1948


ПРОЩАНИЕ С ДРУЗЬЯМИ
В широких шляпах, длинных пиджаках,
С тетрадями своих стихотворений,
Давным-давно рассыпались вы в прах,
Как ветки облетевшие сирени.

Вы в той стране, где нет готовых форм,
Где всё разъято, смешано, разбито,
Где вместо неба – лишь могильный холм
И неподвижна лунная орбита.

Там на ином, невнятном языке
Поет синклит беззвучных насекомых,
Там с маленьким фонариком в руке
Жук-человек приветствует знакомых.

Спокойно ль вам, товарищи мои?
Легко ли вам? И всё ли вы забыли?
Теперь вам братья – корни, муравьи,
Травинки, вздохи, столбики из пыли.

Теперь вам сестры – цветики гвоздик,
Соски сирени, щепочки, цыплята…
И уж не в силах вспомнить вы язык
Там наверху оставленного брата.

Ему еще не место в тех краях,
Где вы исчезли, легкие, как тени,
В широких шляпах, длинных пиджаках,
С тетрадями своих стихотворений.
1952


ПОРТРЕТ
Любите живопись, поэты!
Лишь ей, единственной, дано
Души изменчивой приметы
Переносить на полотно.

Ты помнишь, как из тьмы былого,
Едва закутана в атлас,
С портрета Рокотова снова
Смотрела Струйская на нас?

Ее глаза – как два тумана,
Полуулыбка, полуплач,
Ее глаза – как два обмана,
Покрытых мглою неудач.

Соединенье двух загадок,
Полувосторг, полуиспуг,
Безумной нежности припадок,
Предвосхищенье смертных мук.

Когда потемки наступают
И приближается гроза,
Со дна души моей мерцают
Ее прекрасные глаза.
1953


НЕКРАСИВАЯ ДЕВОЧКА
Среди других играющих детей
Она напоминает лягушонка.
Заправлена в трусы худая рубашонка,
Колечки рыжеватые кудрей
Рассыпаны, рот длинен, зубки кривы,
Черты лица остры и некрасивы.
Двум мальчуганам, сверстникам ее,
Отцы купили по велосипеду.
Сегодня мальчики, не торопясь к обеду,
Гоняют по двору, забывши про нее,
Она ж за ними бегает по следу.
Чужая радость так же, как своя,
Томит ее и вон из сердца рвется,
И девочка ликует и смеется,
Охваченная счастьем бытия.

Ни тени зависти, ни умысла худого
Еще не знает это существо.
Ей всё на свете так безмерно ново,
Так живо всё, что для иных мертво!
И не хочу я думать, наблюдая,
Что будет день, когда она, рыдая,
Увидит с ужасом, что посреди подруг
Она всего лишь бедная дурнушка!
Мне верить хочется, что сердце не игрушка,
Сломать его едва ли можно вдруг!
Мне верить хочется, что чистый этот пламень,
Который в глубине ее горит,
Всю боль свою один переболит
И перетопит самый тяжкий камень!
И пусть черты ее нехороши,
И нечем ей прельстить воображенье, –
Младенческая грация души
Уже сквозит в любом ее движенье.

А если это так, то что есть красота
И почему ее обожествляют люди?
Сосуд она, в котором пустота,
Или огонь, мерцающий в сосуде?
1955


* * *
Где-то в поле возле Магадана,
Посреди опасностей и бед,
В испареньях мерзлого тумана
Шли они за розвальнями вслед.

От солдат, от их луженых глоток,
От бандитов шайки воровской
Здесь спасали только околоток,
Да наряды в город за мукой.

Вот они и шли в своих бушлатах –
Два несчастных русских старика,
Вспоминая о родимых хатах
И томясь о них издалека.

Вся душа у них перегорела
Вдалеке от близких и родных,
И усталость, сгорбившая тело,
В эту ночь снедала душу их.

Жизнь над ними в образах природы
Чередою двигалась своей.
Только звезды, символы свободы,
Не смотрели больше на людей.

Дивная мистерия вселенной
Шла в театре северных светил,
Но огонь ее проникновенный
До людей уже не доходил.

Вкруг людей посвистывала вьюга,
Заметая мерзлые пеньки,
И на них, не глядя друг на друга,
Замерзая, сели старики.

Стали кони, кончилась работа,
Смертные доделались дела…
Обняла их сладкая дремота,
В дальний край, рыдая, повела.

Не нагонит больше их охрана,
Не настигнет лагерный конвой,
Лишь одни созвездья Магадана
Засверкают, став над головой.
1956


СТАРОСТЬ
Простые, тихие, седые,
Он с палкой, с зонтиком она, –
Они на листья золотые
Глядят, гуляя дотемна.

Их речь уже немногословна,
Без слов понятен каждый взгляд,
Но души их светло и ровно
Об очень многом говорят.

В неясной мгле существованья
Был неприметен их удел,
И животворный свет страданья
Над ними медленно горел.

Изнемогая, как калеки,
Под гнетом слабостей своих,
В одно единое навеки
Слились живые души их.

И знанья малая частица
Открылась им на склоне лет,
Что счастье наше – лишь зарница,
Лишь отдаленный слабый свет.

Оно так редко нам мелькает,
Такого требует труда!
Оно так быстро потухает
И исчезает навсегда!

Как ни лелей его в ладонях
И как к груди не прижимай, –
Дитя зари, на светлых конях
Оно умчится в дальний край!

Простые, тихие, седые,
Он с палкой, с зонтиком она, –
Они на листья золотые
Глядят, гуляя дотемна.

Теперь уж им, наверно, легче,
Теперь всё страшное ушло.
И только души их, как свечи,
Струят последнее тепло.
1956


* * *
Во многом знании – немалая печаль,
Так говорил творец Экклезиаста.
Я вовсе не мудрец, но почему так часто
Мне жаль весь мир и человека жаль?

Природа хочет жить, и потому она
Миллионы зерен скармливает птицам,
Но из миллиона птиц к светилам и зарницам
Едва ли вырвется одна.

Вселенная шумит и просит красоты,
Кричат моря, обрызганные пеной,
Но на холмах земли, на кладбищах вселенной
Лишь избранные светятся цветы.

Я разве только я? Я – только краткий миг
Чужих существований. Боже правый,
Зачем ты создал мир и милый и кровавый,
И дал мне ум, чтоб я его постиг!
1957


ПРИЗНАНИЕ
Зацелована, околдована,
С ветром в поле когда-то обвенчана,
Вся ты словно в оковы закована,
Драгоценная моя женщина!

Не веселая, не печальная,
Словно с темного неба сошедшая,
Ты и песнь моя обручальная,
И звезда моя сумасшедшая.

Я склонюсь над твоими коленями,
Обниму их с неистовой силою,
И слезами и стихотворениями
Обожгу тебя, горькую, милую.

Отвори мне лицо полуночное,
Дай войти в эти очи тяжелые,
В эти черные брови восточные,
В эти руки твои полуголые.

Что прибавится – не убавится,
Что не сбудется – позабудется…
Отчего же ты плачешь, красавица?
Или это мне только чудится?
1957


ГОРОДОК
Целый день стирает прачка,
Муж пошел за водкой.
На крыльце сидит собачка
С маленькой бородкой

Целый день она таращит
Умные глазенки,
Если дома кто заплачет –
Заскулит в сторонке.

А кому сегодня плакать
В городе Тарусе?
Есть кому в Тарусе плакать –
Девочке Марусе.

Опротивели Марусе
Петухи да гуси.
Сколько ходит их в Тарусе,
Господи Исусе!

«Вот бы мне такие перья
Да такие крылья!
Улетела б прямо в дверь я,
Бросилась в ковыль я!

Чтоб глаза мои на свете
Больше не глядели,
Петухи да гуси эти
Больше не галдели!»

Ой, как худо жить Марусе
В городе Тарусе!
Петухи одни да гуси,
Господи Исусе!
1958


НЕ ПОЗВОЛЯЙ ДУШЕ ЛЕНИТЬСЯ
Не позволяй душе лениться!
Чтоб в ступе воду не толочь,
Душа обязана трудиться
И день и ночь, и день и ночь!

Гони ее от дома к дому,
Тащи с этапа на этап,
По пустырю, по бурелому,
Через сугроб, через ухаб!

Не разрешай ей спать в постели
При свете утренней звезды,
Держи лентяйку в черном теле
И не снимай с нее узды!

Коль дать ей вздумаешь поблажку,
Освобождая от работ,
Она последнюю рубашку
С тебя без жалости сорвет.

А ты хватай ее за плечи,
Учи и мучай дотемна,
Чтоб жить с тобой по-человечьи
Училась заново она.

Она рабыня и царица,
Она работница и дочь,
Она обязана трудиться
И день и ночь, и день и ночь.
1958

Звучат стихи Николая Заболоцкого



ВАРЛАМ ШАЛАМОВ
(1907–1982)


* * *
Память скрыла столько зла –
Без числа и меры.
Всю-то жизнь лгала, лгала,
Нет ей больше веры.

Может, нет ни городов,
Ни садов зелёных,
И жива лишь сила льдов
И морей солёных.

Может, мир – одни снега –
Звёздная дорога.
Может, мир – одна тайга
В пониманье бога.
?


* * *
В моём, ещё недавнем прошлом,
На солнце камни раскаля,
Босые, пыльные подошвы
Палила мне моя земля.

И я стонал в клещах мороза,
Что ногти с мясом вырвал мне,
Рукой обламывал я слёзы,
И это было не во сне.

Там я в сравнениях избитых
Искал избитых правоту,
Там самый день был средством пыток,
Что применяются в аду.

Я мял в ладонях, полных страха,
Седые потные виски,
Моя солёная рубаха
Легко ломалась на куски.

Я ел, как зверь, рыча над пищей.
Казался чудом из чудес
Листок простой бумаги писчей,
С небес слетевший в тёмный лес.

Я пил, как зверь, лакая воду,
Мочил отросшие усы.
Я жил не месяцем, не годом,
Я жить решался на часы.

И каждый вечер, в удивленье,
Что до сих пор ещё живой,
Я повторял стихотворенья
И снова слышал голос твой.

И я шептал их, как молитвы,
Их почитал живой водой,
И образком, хранящим в битве,
И путеводною звездой.

Они единственною связью
С иною жизнью были там,
Где мир душил житейской грязью
И смерть ходила по пятам.
<…>
?


* * *
Я видел всё: песок и снег,
Пургу и зной.
Что может вынесть человек –
Всё пережито мной.

И кости мне ломал приклад,
Чужой сапог.
И я побился об заклад,
Что не поможет Бог.

Ведь Богу, Богу-то зачем
Галерный раб?
И не помочь ему ничем,
Он истощён и слаб.

Я проиграл свое пари,
Рискуя головой.
Сегодня – что ни говори,
Я с вами и живой.
?


* * *
Стихи – это стигматы,
Чужих страданий след,
Свидетельство расплаты
За всех людей, поэт.

Искать спасенья будут
Или поверят в рай,
Простят или забудут.
А ты – не забывай.

Ты должен вечно видеть
Чужих страданий свет,
Любить и ненавидеть
За всех людей, поэт.
1959


НАД СТАРЫМИ ТЕТРАДЯМИ
Выгорает бумага,
Обращаются в пыль
Гордость, воля, отвага,
Сила, сказка и быль.

Радость точного слова,
Завершенье труда, –
Распылиться готова
И пропасть без следа.

Сколько было забыто
На коротком веку,
Сколько грозных событий
Сотрясало строку...

А тетрадка хранила;
Столько бед, столько лет...
Выгорают чернила,
Попадая на свет

Вытекающей кровью
Из слабеющих вен:
Страстью, гневом, любовью,
Обращёнными в тлен.
1962


У КОСТРА
Всё людское – мимо, мимо,
Всё, что было, – было зря.
Здесь едино, неделимо
Птичье пенье и заря.

Острый запах гретой мяты,
Дальний шум большой реки.
Все отрады, все утраты
Равноценны и легки.

Ветер тёплым полотенцем
Вытирает щёки мне.
Мотыльки-самосожженцы
В костровом горят огне...
?


* * *
Мы вмешиваем быт в стихи,
И оттого, наверно,
В стихах так много чепухи,
Житейской всякой скверны.

Но нам простятся все грехи,
Когда поймём искусство
В наш быт примешивать стихи,
Обогащая чувство.
?



АРСЕНИЙ ТАРКОВСКИЙ
(1907–1989)


СВЕЧА
Мерцая желтым язычком,
Свеча всё больше оплывает.
Вот так и мы с тобой живем:
Душа горит, а тело тает.
1926


* * *
Хорошо мне в теплушке,
Тут бы век вековать, –
Сумка вместо подушки,
И на дождь наплевать.

Мне бы ехать с бойцами,
Грызть бы мне сухари,
Петь да спать бы ночами
От зари до зари.

У вокзалов разбитых
Брать крутой кипяток –
Бездомовный напиток –
В жестяной котелок.

Мне б из этого рая
Никуда не глядеть,
С темнотой засыпая,
Ничего не хотеть –

Ни дороги попятной,
Разоренной войной,
Ни туда, ни обратно,
Ни на фронт, ни домой,–

Но торопит, рыдая,
Песня стольких разлук,
Жизнь моя кочевая,
Твой скрежещущий стук.
?


* * *
Вечерний, сизокрылый,
Благословенный свет!
Я словно из могилы
Смотрю тебе вослед.

Благодарю за каждый
Глоток воды живой,
В часы последней жажды
Подаренный тобой.

За каждое движенье
Твоих прохладных рук,
За то, что утешенья
Не нахожу вокруг.

За то, что ты надежды
Уводишь, уходя,
И ткань твоей одежды
Из ветра и дождя.
1958


* * *
Когда я вечную разлуку
Хлебну, как ледяную ртуть,
Не уходи, но дай мне руку
И проводи в последний путь.

Постой у смертного порога
До темноты, как луч дневной,
Побудь со мной еще немного
Хоть в трех аршинах надо мной.

Ужасный рот царицы Коры
Улыбкой привечает нас,
И душу обнажают взоры
Ее слепых загробных глаз.
1958


СНЕЖНАЯ НОЧЬ В ВЕНЕ
Ты безумна, Изора, безумна и зла.
Ты кому подарила свой перстень с отравой?
И за дверью трактирной тихонько ждала:
Моцарт, пей, не тужи, смерть в союзе со славой.

Ах, Изора, глаза у тебя хороши
И черней твоей черной и горькой души.
Смерть позорна, как страсть. Подожди, уже скоро,
Ничего, он сейчас задохнется, Изора.

Так лети же, снегов не касаясь стопой:
Есть кому еще уши залить глухотой
И глаза слепотой, есть еще голодуха,
Госпитальный фонарь и сиделка-старуха.
?


СНЫ
Садится ночь на подоконник,
Очки волшебные надев,
И длинный вавилонский сонник,
Как жрец, читает нараспев.

Уходят вверх ее ступени,
Но нет перил над пустотой,
Где судят тени, как на сцене,
Иноязычный разум твой.

Ни смысла, ни числа, ни меры.
А судьи кто? И в чём твой грех?
Мы вышли из одной пещеры,
И клинопись одна на всех.

Явь от потопа до Эвклида
Мы досмотреть обречены.
Отдай – что взял; что видел – выдай!
Тебя зовут твои сыны.

И ты на чьем-нибудь пороге
Найдешь когда-нибудь приют,
Пока быки бредут, как боги,
Боками трутся на дороге
И жвачку времени жуют.
?



ВЕРОНИКА ТУШНОВА
(1911–1965)


* * *
Пусть мне оправдываться нечем,
пусть спорны доводы мои, –
предпочитаю красноречью
косноязычие любви.
Когда волненью воплотиться
в звучанье речи не дано,
когда сто слов в душе родится
и не годится
ни одно!
Когда молчание не робость,
но ощущение того,
какая отделяет пропасть
слова от сердца твоего.
О сердце, склонное к порывам,
пусть будет мужеством твоим
в поступках быть красноречивым,
а в обожании – немым.
И что бы мне ни возразили,
я снова это повторю.
...Прости меня,
моя Россия,
что о любви
не говорю.
?


Я ЖЕЛАЮ ТЕБЕ ДОБРА!
Улыбаюсь, а сердце плачет
в одинокие вечера.
Я люблю тебя.
Это значит –
я желаю тебе добра.
Это значит, моя отрада,
слов не надо и встреч не надо,
и не надо моей печали,
и не надо моей тревоги,
и не надо, чтобы в дороге
мы рассветы с тобой встречали.
Вот и старость вдали маячит,
и о многом забыть пора...
Я люблю тебя.
Это значит –
я желаю тебе добра.
Значит, как мне тебя покинуть,
как мне память из сердца вынуть,
как не греть твоих рук озябших,
непосильную ношу взявших?
Кто же скажет, моя отрада,
что нам надо,
а что не надо,
посоветует, как же быть?
Нам никто об этом не скажет,
и никто пути не укажет,
и никто узла не развяжет...
Кто сказал, что легко любить?
?


* * *
Надо верными оставаться,
до могилы любовь неся,
надо вовремя расставаться,
если верными быть нельзя.
Пусть вовек такого не будет,
но кто знает, что суждено?
Так не будет, но все мы люди...
Всё равно – запомни одно:
я не буду тобою брошена,
лгать не станешь мне, как врагу
мы расстанемся как положено, –
я сама тебе помогу.
?


* * *
А знаешь, всё еще будет!
Южный ветер еще подует,
и весну еще наколдует,
и память перелистает,
и встретиться нас заставит,
и еще меня на рассвете
губы твои разбудят.
Понимаешь, всё еще будет!
В сто концов убегают рельсы,
самолеты уходят в рейсы,
корабли снимаются с якоря...
Если б помнили это люди,
чаще думали бы о чуде,
реже бы люди плакали.
Счастье – что онo? Та же птица:
упустишь – и не поймаешь.
А в клетке ему томиться
тоже ведь не годиться,
трудно с ним, понимаешь?
Я его не запру безжалостно,
крыльев не искалечу.
Улетаешь?
Лети, пожалуйста...
Знаешь, как отпразднуем
Встречу!
?


* * *
Мне говорят:
нету такой любви.
Мне говорят:
как все,
так и ты живи!
Больно многого хочешь,
нету людей таких.
Зря ты только морочишь
и себя и других!
Говорят: зря грустишь,
зря не ешь и не спишь,
не глупи!
Всё равно ведь уступишь,
так уж лучше сейчас
уступи!
...А она есть.
Есть.
Есть.
А она – здесь,
здесь,
здесь,
в сердце моём
тёплым живёт птенцом,
в жилах моих
жгучим течёт свинцом.
Это она – светом в моих глазах,
это она – солью в моих слезах,
зренье, слух мой,
грозная сила моя,
солнце моё,
горы мои, моря!
От забвенья – защита,
от лжи и неверья – броня...
Если её не будет,
не будет меня!
...А мне говорят:
нету такой любви.
Мне говорят:
как все,
так и ты живи!
А я никому души
не дам потушить.
А я и живу, как все
когда-нибудь
будут жить!
?


* * *
Вот уеду, исчезну,
на года, навсегда,
кану в снежную бездну,
пропаду без следа.
Час прощанья рисую,
гладкий след от саней...
Я ничем не рискую,
кроме жизни своей.
?


* * *
Бывало всё: и счастье, и печали,
и разговоры длинные вдвоём.
Но мы о самом главном промолчали,
а может, и не думали о нём.
Нас разделило смутных дней теченье –
сперва ручей, потом, глядишь, река...
Но долго оставалось ощущенье:
не навсегда, ненадолго, пока...
Давно исчез, уплыл далекий берег,
и нет тебя, и свет в душе погас,
и только я одна еще не верю,
что жизнь навечно разлучила нас.
?


* * *
Открываю томик одинокий –
томик в переплёте полинялом.
Человек писал вот эти строки.
Я не знаю, для кого писал он.
Пусть он думал и любил иначе
и в столетьях мы не повстречались...
Если я от этих строчек плачу,
значит, мне они предназначались.
1948


* * *
Одна сижу на пригорке
посреди весенних трясин.
...Я люблю глаза твои горькие,
как кора молодых осин,
улыбку твою родную,
губы, высохшие на ветру...
Потому, – куда ни иду я,
и тебя с собою беру.
Всё я тебе рассказываю,
обо всём с тобой говорю,
первый ландыш тебе показываю,
шишку розовую дарю.
Для тебя на болотной ржави
ловлю отраженья звезд...
Ты всё думаешь – я чужая,
от тебя за десятки верст?
Ты всё думаешь – нет мне дела
до озябшей твоей души?
Потемнело, похолодело,
зашуршали в траве ежи...
Вот уже и тропы заросшей
не увидеть в ночи слепой...
Обними меня, мой хороший,
бесприютные мы с тобой.
?


* * *
Не боюсь, что ты меня оставишь
для какой-то женщины другой,
а боюсь я,
что однажды станешь
ты таким же,
как любой другой.
И пойму я, что одна в пустыне, –
в городе, огнями залитом,
и пойму, что нет тебя отныне
ни на этом свете,
ни на том.
?


* * *
Не отрекаются любя.
Ведь жизнь кончается не завтра.
Я перестану ждать тебя,
а ты придешь совсем внезапно.
А ты придешь, когда темно,
когда в стекло ударит вьюга,
когда припомнишь, как давно
не согревали мы друг друга.
И так захочешь теплоты,
не полюбившейся когда-то,
что переждать не сможешь ты
трех человек у автомата.
И будет, как назло, ползти
трамвай, метро, не знаю что там.
И вьюга заметет пути
на дальних подступах к воротам...
А в доме будет грусть и тишь,
хрип счетчика и шорох книжки,
когда ты в двери постучишь,
взбежав наверх без передышки.
За это можно всё отдать,
и до того я в это верю,
что трудно мне тебя не ждать,
весь день не отходя от двери.
?


* * *
Я прощаюсь с тобою
у последней черты.
С настоящей любовью,
может, встретишься ты.
Пусть иная, родная,
та, с которою – рай,
всё равно заклинаю:
вспоминай! вспоминай!
Вспоминай меня, если
хрустнет утренний лед,
если вдруг в поднебесье
прогремит самолет,
если вихрь закурчавит
душных туч пелену,
если пес заскучает,
заскулит на луну,
если рыжие стаи
закружит листопад,
если за полночь ставни
застучат невпопад,
если утром белесым
закричат петухи,
вспоминай мои слезы,
губы, руки, стихи...
Позабыть не старайся,
прочь из сердца гоня,
не старайся,
не майся –
слишком много меня!
?

Звучат стихи Вероники Тушновой



ЯРОСЛАВ СМЕЛЯКОВ
(1913–1972)


* * *
Если я заболею, к врачам обращаться не стану.
Обращаюсь к друзьям (не сочтите, что это в бреду):
постелите мне степь, занавесьте мне окна туманом,
в изголовье поставьте ночную звезду.

Я ходил напролом. Я не слыл недотрогой.
Если ранят меня в справедливых боях,
забинтуйте мне голову горной дорогой
и укройте меня одеялом в осенних цветах.

Порошков или капель – не надо.
Пусть в стакане сияют лучи.
Жаркий ветер пустынь, серебро водопада –
Вот чем стоит лечить.

От морей и от гор так и веет веками,
как посмотришь – почувствуешь: вечно живём.
Не облатками белыми путь мой усеян, а облаками.
Не больничным от вас ухожу коридором, а Млечным Путём.
1940



СЕРГЕЙ ОСТРОВОЙ
(1911–2005)


ПЕСНЯ ОСТАЕТСЯ С ЧЕЛОВЕКОМ
Ночью звезды вдаль плывут по синим рекам,
Утром звезды гаснут без следа.
Только песня остается с человеком.
Песня – верный друг твой навсегда.

Через годы, через расстоянья,
На любой дороге, в стороне любой
Песне ты не скажешь до свиданья,
Песня не прощается с тобой!

Наши песни носим в сердце с колыбели,
С песней всюду вместе мы идем.
Сколько песен мы любимым нашим спели!
Сколько мы еще с тобой споем!

Через годы, через расстоянья,
На любой дороге, в стороне любой
Песне ты не скажешь до свиданья,
Песня не прощается с тобой!

В лютый холод песня нас с тобой согреет,
В жаркий полдень будет как вода.
Тот, кто песни петь и слушать не умеет,
Тот не будет счастлив никогда.

Через годы, через расстоянья,
На любой дороге, в стороне любой
Песне ты не скажешь до свиданья,
Песня не прощается с тобой!
?



ГЛЕБ АКУЛОВ
(1916–1941)


* * *
За дальнею околицей, за молодыми вязами
Мы с милым расставаяся, клялись в любви своей.
И были три свидетеля: река голубоглазая,
Березонька пушистая да звонкий соловей.

Уехал милый надолго, уехал в дальний город он,
Пришла зима холодная, мороз залютовал.
И стройная березонька поникла, оголенная,
Замерзла речка синяя, соловушка пропал.

Пропали три свидетеля – три друга у невестушки,
И к сердцу подбирается непрошеная грусть,
А милый мне из города всё пишет в каждой весточке:
«Ты не тоскуй, любимая, я скоро возвращусь».

Промчатся вьюги зимние, минуют дни суровые,
И всё кругом наполнится веселою весной,
И стройная березонька листву оденет новую,
И запоет соловушка над синею рекой.
?



МИХАИЛ МАТУСОВСКИЙ
(1915–1990)


РОМАНС
Целую ночь соловей нам насвистывал.
Город молчал, и молчали дома.
Белой акации гроздья душистые
Ночь напролёт нас сводили с ума.

Сад был умыт весь весенними ливнями.
В тёмных оврагах стояла вода.
Боже, какими мы были наивными!
Как же мы счастливы были тогда!

Годы промчались, седыми нас делая.
Где чистота этих веток живых?
Только зима да метель эта белая
Напоминают сегодня о них.

В час, когда ветер бушует неистовый,
С новою силою чувствую я:
Белой акации гроздья душистые
Невозвратимы, как юность моя.
?


БЕРЁЗОВЫЙ СОК
Лишь только подснежник распустится в срок,
Лишь только приблизятся первые грозы, –
На белых стволах появляется сок,
То плачут берёзы, то плачут берёзы.

Как часто, пьянея от светлого дня,
Я брёл наугад по весенним протокам,
И родина щедро поила меня
Берёзовым соком, берёзовым соком.

Священную память храня обо всём,
Мы помним холмы и просёлки родные.
Мы трудную службу сегодня несём
Вдали от России, вдали от России.

Где эти туманы родной стороны
И ветви берёз, что над заводью гнутся,
Сюда мы с тобой непременно должны
Однажды вернуться, однажды вернуться.

Открой мне, отчизна, просторы свои,
Заветные чащи открой ненароком
И так же, как в детстве, меня напои
Берёзовым соком, берёзовым соком.
?


* * *
С чего начинается Родина?
С картинки в твоём букваре,
С хороших и верных товарищей,
Живущих в соседнем дворе.
А может, она начинается
С той песни, что пела нам мать,
С того, что в любых испытаниях
У нас никому не отнять.

С чего начинается Родина?
С заветной скамьи у ворот,
С той самой берёзки, что во поле,
Под ветром склоняясь, растёт.
А может, она начинается
С весенней запевки скворца
И с этой дороги просёлочной,
Которой не видно конца.

С чего начинается Родина?
С окошек, горящих вдали.
Со старой отцовской будёновки,
Что где-то в шкафу мы нашли.
А может, она начинается
Со стука вагонных колёс
И клятвы, которую в юности
Ты ей в своём сердце принёс...

С чего начинается Родина?..
1967


СИРЕНЕВЫЙ ТУМАН
Сиреневый туман над нами проплывает.
Над тамбуром горит полночная звезда.
Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,
Что с девушкою я прощаюсь навсегда.

Ты смотришь мне в глаза и руку пожимаешь.
Уеду я на год, а может быть, на два.
А может навсегда ты друга потеряешь!
Ещё один звонок, и уезжаю я.

Последнее «прости» с любимых губ слетает,
В глазах твоих больших тревога и печаль.
Ещё один звонок, и смолкнет шум вокзала,
И поезд улетит в сиреневую даль.

Сиреневый туман над нами проплывает.
Над тамбуром горит полночная звезда.
Кондуктор не спешит, кондуктор понимает,
Что с девушкою я прощаюсь навсегда.
?



ДАВИД САМОЙЛОВ
(1920–1990)


СОРОКОВЫЕ
Сороковые, роковые,
Военные и фронтовые,
Где извещенья похоронные
И перестуки эшелонные.

Гудят накатанные рельсы.
Просторно. Холодно. Высоко.
И погорельцы, погорельцы
Кочуют с запада к востоку...

А это я на полустанке
В своей замурзанной ушанке,
Где звездочка не уставная,
А вырезанная из банки.

Да, это я на белом свете,
Худой, веселый и задорный.
И у меня табак в кисете,
И у меня мундштук наборный.

И я с девчонкой балагурю,
И больше нужного хромаю,
И пайку надвое ломаю,
И всё на свете понимаю.

Как это было! Как совпало –
Война, беда, мечта и юность!
И это всё в меня запало
И лишь потом во мне очнулось!..

Сороковые, роковые,
Свинцовые, пороховые...
Война гуляет по России,
А мы такие молодые!
1961


* * *
Если вычеркнуть войну,
Что останется? – не густо:
Небогатое искусство
Бередить свою вину.

Что ещё? Самообман,
Позже ставший формой страха.
Мудрость – что своя рубаха
Ближе к телу. И туман...

Нет, не вычеркнуть войну.
Ведь она для поколенья –
Что-то вроде искупленья
За себя и за страну.

Простота её начал,
Быт жестокий и спартанский,
Словно доблестью гражданской,
Нас невольно отмечал.

Если спросят нас гонцы,
Как вы жили, чем вы жили?
Мы помалкиваем или
Кажем шрамы и рубцы.

Словно может нас спасти
От упрёков и досады
Правота одной десятой,
Низость прочих девяти.

Ведь из наших сорока
Было лишь четыре года,
Где прекрасная свобода
Нам, как смерть, была близка.
?


АПРЕЛЬ
Словно красавица, неприбранная, заспанная,
Закинув голову, забросив косы за спину,
Глядит апрель на птичий перелёт
Глазами синими, как небо и как лёд.
Еще земля огромными глотками
Пьет талый снег у мельничных запруд,
Как ходоки с большими кадыками
Холодный квас перед дорогой пьют.
И вся земля – ходок перед дорогой –
Вдыхает запах далей и полей,
Прощаяся с хозяйкой-недотрогой,
Следящей за полетом журавлей.


* * *
Жалость нежная пронзительней любви.
Состраданье в ней преобладает.
В лад другой душе душа страдает.
Себялюбье сходит с колеи.

Страсти, что недавно бушевали
И стремились всё снести вокруг,
Утихают, возвышаясь вдруг
До самоотверженной печали.


* * *
Когда тайком колдует плоть,
Поэзия – служанка праха.
Не может стих перебороть
Тщеславья, зависти и страха.

Но чистой высоты ума
Достичь нам тоже невозможно.
И всё тревожит. Всё тревожно.
Дождь. Ветер. Запах моря. Тьма.


СТРАСТЬ
В страстях, в которых нет таланта,
Заложено самоубийство
Иль убийство. Страсти Данта
Равны ему: растут ветвисто.

Страсть – вовсе не прообраз адюльтера,
В ней слепота соседствует с прозреньем,
С безмерностью – изысканная мера:
Слиянье Бога со своим твореньем.

В ней вожделенья нет. И плотью в ней не пахнет.
Есть страсть духовная. Всё остальное – ложь
И криворотый образ леди Макбет,
Которая под фартук прячет нож.


* * *
Свободы нет. Порыв опасный
Отнюдь не приближает к ней.
Лишь своевольства дух всевластный
Осуществляется вольней.

Но всё же в звездные минуты
Мы обольщаемся мечтой.
И кровь кипит. И судьбы вздуты,
Как парус, ветром налитой.

И в упоенном нетерпенье
Рвем узы тягостных тенёт.
И сокрушаем угнетенье,
Чтоб утвердился новый гнёт.


ПАМЯТЬ
Я зарастаю памятью,
Как лесом зарастает пустошь,
Где птицы-память по утрам поют,
И ветер-память по ночам гудит,
Деревья-память целый день лепечут.

А там, в пернатой памяти моей,
Все сказки начинаются с «однажды».
И в этом однократность бытия
И однократность утоленья жажды.

А в памяти моей такая скрыта мощь,
Что возвращает образы и множит...
Шумит, не умолкая, память-дождь,
И память-снег летит и пасть не может.
1964


ДУЭТ ДЛЯ СКРИПКИ И АЛЬТА
Моцарт в легком опьяненье
Шел домой.
Было дивное волненье,
День шальной.

И глядел весёлым оком
На людей
Композитор Моцарт Вольфганг
Амадей.

Вкруг него был листьев липы
Легкий звон.
«Тара-тара, тили-тики, –
Думал он. –

Да! Компания, напитки,
Суета.
Но зато дуэт для скрипки
И альта».

Пусть берут его искусство
Задарма.
Сколько требуется чувства
И ума!

Композитор Моцарт Вольфганг,
Он горазд, –
Сколько требуется, столько
И отдаст...

Ox, и будет Амадею
Дома влёт.
И на целую неделю –
Черный лёд.

Ни словечка, ни улыбки.
Немота.
Но зато дуэт для скрипки
И альта.

Да! Расплачиваться надо
На миру
За веселье и отраду
На пиру,

За вино и за ошибки –
Дочиста!
Но зато дуэт для скрипки
И альта!


* * *
Вот и всё. Смежили очи гении.
И когда померкли небеса,
Словно в опустевшем помещении
Стали слышны наши голоса.

Тянем, тянем слово залежалое,
Говорим и вяло и темно.
Как нас чествуют и как нас жалуют!
Нету их. И всё разрешено.
1966


* * *
Поэзия должна быть странной,
Шальной, бессмысленной, туманной
И вместе ясной, как стекло,
И всем понятной, как тепло.

Как ключевая влага чистой,
Как будто дерево, ветвистой,
На всё похожей, всем сродни.
И краткой, словно наши дни.
1981


* * *
Мне выпало счастье быть русским поэтом.
Мне выпала честь прикасаться к победам.

Мне выпало горе родиться в двадцатом,
В проклятом году и в столетье проклятом.

Мне выпало всё. И при этом я выпал,
Как пьяный из фуры, в походе великом.

Как валенок мерзлый, валяюсь в кювете.
Добро на Руси ничего не имети.


* * *
Рассчитавшись с жаждою и хламом,
Рассчитавшись с верою и храмом,
Жду тебя, прощальная звезда.
Как когда-то ждал я вдохновенья,
Так теперь я жду отдохновенья
От любви и горького труда.

Но, видать, не спел последний кочет,
И душа еще чего-то хочет,
Своего никак не отдаёт.
Жаждет с веком и толпою слиться.
Так стремятся птицы в стаю сбиться,
Собираясь в дальний перелёт.


45-я ГАЙДНА
Исчерпан разговор. Осточертели речи.
Всё ясно и наглядно.
Уходят наши дни и задувают свечи,
Как музыканты Гайдна.

Звучат стихи Давида Самойлова



ЮЛИЯ ДРУНИНА
(1924–1991)


* * *
Я ушла из детства в грязную теплушку,
В эшелон пехоты, в санитарный взвод.
Дальние разрывы слушал и не слушал
Ко всему привыкший сорок первый год.

Я пришла из школы в блиндажи сырые,
От Прекрасной Дамы в «мать» и «перемать»,
Потому что имя ближе, чем «Россия»,
Не могла сыскать.
1942


СОЛДАТСКИЕ БУДНИ
Только что пришла с передовой
Мокрая, замёрзшая и злая,
А в землянке нету никого,
И, конечно, печка затухает.

Так устала – руки не поднять,
Не до дров, – согреюсь под шинелью.
Прилегла, но слышу, что опять
По окопам нашим бьют шрапнелью.

Из землянки выбегаю в ночь,
А навстречу мне рванулось пламя.
Мне навстречу – те, кому помочь
Я должна спокойными руками.

И за то, что снова до утра
Смерть ползти со мною будет рядом,
Мимоходом: «Молодец, сестра!» –
Крикнут мне товарищи в награду.

Да ещё сияющий комбат
Руки мне протянет после боя:
– Старшина, родная! Как я рад,
Что опять осталась ты живою!
1943


* * *
Я столько раз видала рукопашный.
Раз – наяву. И тысячу – во сне.
Кто говорит, что на войне не страшно,
Тот ничего не знает о войне.
1943


* * *
«В шинельке, перешитой по фигуре,
Она прошла сквозь фронтовые бури...» –
Читаю и становится смешно:
В те дни фигурками блистали лишь в кино,
Да в повестях, простите, тыловых,
Да кое-где в штабах прифронтовых.
Но по-другому было на войне –
Не в третьем эшелоне, а в огне.

...С рассветом танки отбивать опять,
Ну, а пока дана команда спать.
Сырой окоп – солдатская постель,
А одеяло – волглая шинель.
Укрылся, как положено, солдат:
Пола шинели – под, пола шинели – над.
Куда уж тут её перешивать!
С рассветом танки ринутся опять,
А после (если не сыра земля!) –
Санрота, медсанбат, госпиталя...

Едва наркоза отойдёт туман,
Приходят мысли побольнее ран:
«Лежишь, а там тяжёлые бои,
Там падают товарищи твои...»
И вот опять бредёшь ты с вещмешком,
Брезентовым стянувшись ремешком.
Шинель до пят, обрита голова –
До красоты ли тут, до щегольства?
Опять окоп – солдатская постель,
А одеяло – волглая шинель.
Куда её перешивать? Смешно!
Передний край, простите, не кино...
1964


СУДНЫЙ ЧАС
Покрывается сердце инеем –
Очень холодно в судный час...
А у вас глаза, как у инока, –
Я таких не встречала глаз.
Ухожу, нету сил. Лишь издали
(Всё ж крещёная!) помолюсь
За таких вот, как вы, – за избранных
Удержать над обрывом Русь.

Но боюсь, что и вы бессильны.
Потому выбираю смерть.
Как летит под откос Россия,
Не могу, не хочу смотреть!
1991

Звучат стихи Юлии Друниной



БОРИС ЧИЧИБАБИН
(1923–1994)


* * *
До гроба страсти не избуду.
В края чужие не поеду.
Я не был сроду и не буду,
каким пристало быть поэту.
Не в игрищах литературных,
не на пирах, не в дачных рощах –
мой дух возращивался в тюрьмах
этапных, следственных и прочих.

И все-таки я был поэтом.

Я был одно с народом русским.
Я с ним ютился по баракам,
леса валил, подсолнух лускал,
каналы рыл и правду брякал.
На брюхе ползал по-пластунски
солдатом части минометной.
И в мире не было простушки
в меня влюбиться мимолетно.

И все-таки я был поэтом.

Мне жизнь дарила жар и кашель,
а чаще сам я был нешелков,
когда давился пшенной кашей
или махал пустой кошелкой.
Поэты прославляли вольность,
а я с неволей не расстанусь,
а у меня вылазит волос
и пять зубов во рту осталось.

И все-таки я был поэтом,
и все-таки я есмь поэт.

Влюбленный в черные деревья
да в свет восторгов незаконных,
я не внушал к себе доверья
издателей и незнакомок.
Я был простой конторской крысой,
знакомой всем грехам и бедам,
водяру дул, с вождями грызся,
тишком за девочками бегал.

И все-таки я был поэтом,
сто тысяч раз я был поэтом,
я был взаправдашним поэтом
и подыхаю как поэт.
1960


* * *
Сними с меня усталость, Матерь-смерть.
Я не прошу награды за работу,
но ниспошли остуду и дремоту
на мое тело, длинное как жердь.

Я так устал. Мне стало всё равно.
Ко мне всего на три часа из суток
приходит сон, томителен и чуток,
и в сон желанье смерти вплетено.

Мне книгу зла читать невмоготу,
а книга блага вся перелисталась.
О Матерь-смерть, сними с меня усталость,
покрой рядном худую наготу.

На лоб и грудь дохни своим ледком,
дай отдохнуть светло и беспробудно.
Я так устал. Мне сроду было трудно,
что всем другим привычно и легко.

Я верил в дух, безумен и упрям,
я Бога звал – и видел ад воочью, –
и рвется тело в судорогах ночью,
и кровь из носу хлещет по утрам.

Одним стихам вовек не потускнеть.
Да сколько их останется, однако?
Я так устал! Как раб или собака.
Сними с меня усталость, Матерь-смерть.
1967


ЦЕРКОВЬ В КОЛОМЕНСКОМ
Всё, что мечтала услышать душа
в всплеске колодезном,
вылилось в возгласе: «Как хороша
церковь в Коломенском!»
<…>
Здравствуй, царевна средь русских церквей,
бронь от обидчиков!
Шумные лица бездушно мертвей
этих кирпичиков.
<…>
Божья краса в суете не видна.
С гари да с ветра я
вижу: стоит над Россией одна
самая светлая.

Чашу страданий испивши до дна,
пальцем не двигая,
вижу: стоит над Россией одна
самая тихая.

Кто ее строил? Пора далека,
слава растерзана...
Помнишь, любимая, лес да река –
вот она, здесь она.

В милой пустыне, вдали от людей
нет одиночества.
Светом сочится, зари золотей,
русское зодчество.

Гибли на плахе, катились на дно,
звали в тоске зарю,
но не умели служить заодно
Богу и Кесарю...
<…>
Полные света, стройны и тихи,
чуда глашатаи, –
так вот должны воздвигаться стихи,
книги и статуи.

...Грустно, любимая. Скоро конец
мукам и поискам.
Примем с отрадою тихий венец –
церковь в Коломенском.
1973


ПЛАЧ ПО УТРАЧЕННОЙ РОДИНЕ
Судьбе не крикнешь: «Чур-чура,
не мне держать ответ!»
Что было родиной вчера,
того сегодня нет.
<...>
Какой нас дьявол ввел в соблазн,
и мы-то кто при нём?
Но в мире нет ее пространств
и нет ее времён.

Исчезла вдруг с лица земли
тайком в один из дней,
а мы, как надо, не смогли
и попрощаться с ней.
<...>
И чьи мы дочки и сыны
во тьме глухих годин,
того народа, той страны
не стало в миг один.

При нас космический костер
беспомощно потух.
Мы просвистали свой простор,
проматерили дух.

К нам обернулась бездной высь,
и меркнет Божий свет...
Мы в той отчизне родились,
которой больше нет.
1992



ЕВГЕНИЙ ВИНОКУРОВ
(1925–1993)


* * *
На вешалке в передней шубка кунья,
И в комнате, в нелегкой духоте,
Та женщина – тряпичница и лгунья –
Сидит, поджавши ноги, на тахте.

В окне рассвет идёт на смену мраку.
Там голубю привольное житьё…
Она сейчас должна поднять в атаку
Всё обаянье юное своё.

На блузке брошь с тяжёлою оправой,
И пальцы молодые холодны…
Зачем такой, никчёмной и неправой,
Глаза такие гордые даны?

За окнами, покинув горстку проса,
Уходит голубь в купол голубой…
Из века в век поэзия и проза
Смертельный бой ведут между собой.
1954



НИКОЛАЙ ДОБРОНРАВОВ
(р. 1928)


ГЕОЛОГИ
Я уехала в знойные степи,
Ты ушёл на разведку в тайгу,
Надо мною лишь солнце палящее светит,
Над тобою лишь кедры в снегу.

А путь и далёк, и долог,
И нельзя повернуть нам назад…
Держись, геолог,
Крепись, геолог!
Ты ветру и солнцу брат!

На прощанье небес синевою,
Чистотою студёной волны,
Голубою заветной Полярной звездою
Поклялись в нашей верности мы.

А путь и далёк, и долог,
И нельзя повернуть нам назад…
Держись, геолог,
Крепись, геолог!
Ты ветру и солнцу брат!

Лучше друга нигде не найду я –
Мы геологи оба с тобой,
Мы умеем и в жизни руду дорогую
Отличать от породы пустой.

А путь и далёк, и долог,
И нельзя повернуть нам назад…
Держись, геолог,
Крепись, геолог!
Ты ветру и солнцу брат!

Будь отважен, мой друг, и спокоен,
Не ищи проторённых путей.
Закалённая ветром и стужей, и зноем,
Только крепче любовь и сильней!

А путь и далёк, и долог,
И нельзя повернуть нам назад…
Держись, геолог,
Крепись, геолог!
Ты ветру и солнцу брат!
1959


ГЛАВНОЕ, РЕБЯТА, СЕРДЦЕМ НЕ СТАРЕТЬ
Главное, ребята, сердцем не стареть,
Песню, что придумали, до конца допеть.
В дальний путь собрались мы, а в этот край таёжный
Только самолётом можно долететь.

А ты улетающий вдаль самолёт
В сердце своём сбереги…
Под крылом самолёта о чём-то поёт
Зелёное море тайги.

Лётчик над тайгою точный курс найдёт,
Прямо на поляну посадит самолёт.
Выйдет в незнакомый мир, ступая по-хозяйски,
В общем-то зелёный, молодой народ.

А ты улетающий вдаль самолёт
В сердце своём сбереги…
Под крылом самолёта о чём-то поёт
Зелёное море тайги.

Там веками ветры да снега мели,
Там совсем недавно геологи прошли.
Будем жить в посёлке мы, пока что небогатом,
Чтобы все богатства взять из-под земли.

А ты улетающий вдаль самолёт
В сердце своём сбереги…
Под крылом самолёта о чём-то поёт
Зелёное море тайги.

Мчатся самолёты выше облаков,
Мчатся, чуть похожие на больших орлов,
Мчатся над тобой они, а знаешь, дорогая,
Лёту к нам в Таёжный несколько часов!

А ты улетающий вдаль самолёт
В сердце своём сбереги…
Под крылом самолёта о чём-то поёт
Зелёное море тайги.
1963


ПРОЩАНИЕ С БРАТСКОМ
Я в таёжном смолистом краю
Встретил лучшую песню свою.
До сих пор я тебя, мой палаточный Братск,
Самой первой любовью люблю.

Так уж вышло, что наша мечта
На плакат из палаток взята,
С нас почти исторический пишут портрет,
Только это, друзья, суета.

Заблестят на груди ордена,
Заблестит на висках седина,
И пошлют на далёкие стройки других,
Только в этом не наша вина.

Будем мудро и правильно жить,
Будем верно и нежно любить…
Нам еще говорят, что вся жизнь впереди, –
Только юность нельзя повторить.

Я еще допою, допою
Комсомольскую песню свою, –
Только кто мне придумает новый Тайшет,
Кто другую найдет Ангару?
1968


МЕЛОДИЯ
Ты моя мелодия,
Я твой преданный Орфей…
Дни, что нами пройдены,
Помнят свет нежности твоей.

Всё, как дым, растаяло,
Голос твой теряется вдали…
Что тебя заставило
Забыть мелодию любви?

Ты моё сомнение,
Тайна долгого пути…
Сквозь дожди осенние
Слышу я горькое «прости».

Зорь прощальных зарево.
Голос твой теряется вдали…
Что тебя заставило
Предать мелодию любви?

Ты моё призвание,
Песня, ставшая судьбой…
Боль забвенья раннего
Знал Орфей, преданный тобой.

Стань моей Вселенною,
Смолкнувшие струны оживи.
Сердцу вдохновенному
Верни мелодию любви!
1973


НАДЕЖДА
Светит незнакомая звезда.
Снова мы оторваны от дома.
Снова между нами города,
Взлётные огни аэродрома…
Здесь у нас туманы и дожди.
Здесь у нас холодные рассветы.
Здесь на неизведанном пути
Ждут замысловатые сюжеты.

Надежда – мой компас земной,
А удача – награда за смелость.
А песни довольно одной,
Чтоб только о доме в ней пелось.

Ты поверь, что здесь, издалека,
Многое теряется из виду, –
Тают грозовые облака,
Кажутся нелепыми обиды.
Надо только выучиться ждать,
Надо быть спокойным и упрямым,
Чтоб порой от жизни получать
Радости скупые телеграммы.

Надежда – мой компас земной,
А удача – награда за смелость.
А песни довольно одной,
Чтоб только о доме в ней пелось.

И забыть по-прежнему нельзя
Всё, что мы когда-то не допели,
Милые усталые глаза,
Синие московские метели…
Снова между нами города.
Жизнь нас разлучает, как и прежде.
В небе незнакомая звезда
Светит, словно памятник надежде.

Надежда – мой компас земной,
А удача – награда за смелость.
А песни довольно одной,
Чтоб только о доме в ней пелось.
1974


КАК МОЛОДЫ МЫ БЫЛИ
Оглянись, незнакомый прохожий,
Мне твой взгляд неподкупный знаком…
Может, я это – только моложе.
Не всегда мы себя узнаём.

Ничто на земле не проходит бесследно,
И юность ушедшая тоже бессмертна.
Как молоды мы были,
Как молоды мы были,
Как искренне любили,
И верили в себя.

Нас тогда без усмешек встречали
Все цветы на дорогах Земли…
Мы друзей за ошибки прощали,
Лишь измены простить не могли.

Ничто на земле не проходит бесследно,
И юность ушедшая тоже бессмертна.
Как молоды мы были,
Как молоды мы были,
Как искренне любили,
И верили в себя.
<…>
1976


МАГНИТКА
Словно в песне, у Магнитной горы
Снова вспыхнули былые костры…
И пришли на свет костра
Молодые мастера
Из далёкой довоенной поры.

В сердце я навек сохраню
Искреннюю преданность Вам –
Братья по судьбе,
Братья по огню,
Братья по горячим делам.

Годы жизни – годы бед и побед…
Над Магниткой нашей юности свет.
Свет далёких тех костров,
Свет не гаснущих стихов, –
Дорогая память прожитых лет.

В сердце я навек сохраню
Искреннюю преданность Вам –
Братья по судьбе,
Братья по огню,
Братья по горячим делам.

Говорят, что надо жить с огоньком.
Мы дружили с настоящим огнём!
Вот и трогает до слёз
Шёпот сосен и берёз,
Цвет травы, омытой первым дождём.

В сердце я навек сохраню
Искреннюю преданность Вам –
Братья по судьбе,
Братья по огню,
Братья по горячим делам.
1982


ОСТАТКИ ДЕРЖАВЫ
Мы начали рынок с продажи Державы.
Мы отдали земли. И продали славу.
Потом нашим дедам спокойно сказали:
«Напрасно всем миром страну защищали.
Напрасно страдали. Напрасно старались.
Напрасно безропотно в плен не сдавались.
Давно надо было Державу свалить…
Как вас угораздило столько прожить?»

Теперь понаставили всюду палатки,
И в них продают от Державы остатки.
Страну продают – да всё чаще на вынос, –
Со знаком не «плюс» для Державы, а «минус».
Так значит, еще от России убудет.
Торгуют Державою новые люди.
Они энергичны. Они моложавы.
Мы начали рынок с продажи Державы.
?


ОСТАЮСЬ
Вот пришло письмо издалека,
Где живут богато и свободно.
Пусть судьба страны моей горька, –
Остаюсь с обманутым народом.
Пусть судьба печальна и горька.

Мы – изгои в собственной стране,
Не поймём, кто мы, откуда родом.
Друг далёкий, вспомни обо мне –
Остаюсь с обманутым народом.
Друг далёкий, вспомни обо мне.

Слышен звон чужих монастырей:
Снова мы себя переиначим.
На обломках Родины моей
Вместе соберёмся и поплачем,
На обломках Родины моей.

Мы ещё от жизни не ушли,
Цвет берёз не весь ещё распродан,
И вернутся снова журавли –
Остаюсь с обманутым народом.
И вернутся снова журавли.

Не зови в дорогу, не зови.
Верой мы сильны, а не исходом.
Не моли о счастье и любви –
Остаюсь с обманутым народом.
Не зови в дорогу, не зови.
1992



КОНСТАНТИН ВАНШЕНКИН
(1925–2012)


* * *
Я люблю тебя, жизнь,
Что само по себе и не ново.
Я люблю тебя, жизнь,
Я люблю тебя снова и снова.
Вот уж окна зажглись,
Я шагаю с работы устало.
Я люблю тебя, жизнь,
И хочу, чтобы лучше ты стала.

Мне немало дано:
Ширь земли и равнина морская,
Мне известна давно
Бескорыстная дружба мужская.
В звоне каждого дня
Как я счастлив, что нет мне покоя!
Есть любовь у меня.
Жизнь, ты знаешь, что это такое…

Как поют соловьи,
Полумрак, поцелуй на рассвете.
И вершина любви –
Это чудо великое, дети!
Вновь мы с ними пройдем
Детство, юность, вокзалы, причалы,
Будут внуки потом,
Всё опять повторится сначала.

Ах, как годы летят!
Мы грустим, седину замечая.
Жизнь, ты помнишь солдат,
Что погибли, тебя защищая?
Так ликуй и вершись
В трубных звуках весеннего гимна.
Я люблю тебя, жизнь,
И надеюсь, что это взаимно!
1956



НИКОЛАЙ ДОРИЗО
(1923–2011)


* * *
Огней так много золотых
На улицах Саратова.
Парней так много холостых
А я люблю женатого…

Эх, рано он завел семью!
Печальная история!
Я от себя любовь таю,
А от него – тем более.

Я от него бежать хочу,
Лишь только он покажется,
А вдруг всё то, о чем молчу,
Само собою скажется?

Его я видеть не должна –
Боюсь ему понравиться.
С любовью справлюсь я одна,
А вместе нам не справиться!

Огней так много золотых
На улицах Саратова.
Парней так много холостых,
А я люблю женатого…
1953


ПЕСНЯ О ЛЮБВИ
На тот большак, на перекресток,
Уже не надо больше мне спешить.
Жить без любви, быть может, просто,
Но как на свете без любви прожить?

Пускай любовь сто раз обманет,
Пускай не стоит ею дорожить,
Пускай она печалью станет,
Но как на свете без любви прожить?

И, может, мне не надо было
К нему навстречу столько лет спешить.
Я б никогда не полюбила,
Но как на свете без любви прожить?

От этих мест куда мне деться?
С любой травинкой хочется дружить.
Ведь здесь мое осталось сердце,
А как на свете без него прожить?
1960



АНДРЕЙ ШМУЛЬЯН
(1896–1975)


ДРУЖБА
Когда простым и нежным взором
Ласкаешь ты меня, мой друг,
Необычайным цветным узором
Земля и небо вспыхивают вдруг.

Веселья час и боль разлуки
Давай делить с тобой всегда.
Давай пожмем друг другу руки –
И в дальний путь, на долгие года.

Мы так близки, что слов не нужно,
Чтоб повторять друг другу вновь,
Что наша нежность и наша дружба
Сильнее страсти, больше чем любовь!

Веселья час придет к нам снова,
Вернешься ты, и вот тогда,
Тогда дадим друг другу слово,
Что будем вместе, вместе навсегда!
?



МИХАИЛ ТАНИЧ
(1923–2008)


* * *
На дальней станции сойду, –
Трава – по пояс!
И хорошо, с былым наедине,
Бродить в полях,
Ничем, ничем не беспокоясь,
По васильковой, синей тишине.

На дальней станции сойду, –
Запахнет медом!
Живой воды попью у журавля!
Тут всё – мое,
И мы, и мы отсюда родом –
И васильки, и я, и тополя.

На дальней станции сойду, –
Необходимой!
С высокой ветки в детство загляну.
Ты мне опять позволь,
Позволь, мой край родимый,
Быть посвященным в эту тишину!

На дальней станции сойду, –
Трава – по пояс!
Зайду в траву, как в море – босиком!
И без меня обратный
Скорый-скорый поезд
Растает где-то в шуме городском.
1983


ПОГОДА В ДОМЕ
Какой прогноз у нас сегодня, милый?
С чем ты опять проснулся не в ладу?
Скажи мне просто, господи помилуй,
Какую блажь имеешь ты в виду?

Главней всего погода в доме,
А всё другое – суета!
Есть я и ты, а всё, что кроме,
Легко уладить с помощью зонта.

Какой прогноз? Дожди или туманы?
Не ждёт ли нас нечаянно беда?
Тебя, как извержение вулкана,
Я предсказать не в силах никогда.

Главней всего погода в доме,
А всё другое – суета!
Есть я и ты, а всё, что кроме,
Легко уладить с помощью зонта.

Какой прогноз? Покуда небо звёздно,
Чего нам ждать весны или зимы!
Скажи мне всё, а если будет поздно,
То виноваты будем только мы.

Главней всего погода в доме,
А всё другое – суета!
Есть я и ты, а всё, что кроме,
Легко уладить с помощью зонта.
?


* * *
Инфаркт!
Серьёзная больница,
в которой коечка моя –
как будто спорная граница
небытия и бытия.

Лежать плашмя –
лечебный метод,
пришедший к нам
из старины,
и как тогда,
тот свет и этот
от нас равно удалены.
1989


* * *
Если быстро не ходить,
если баню отменить,
отказаться от мясного,
от задиристого слова,
заменить холестерин
весь – на нитроглицерин,
да на палку опереться,
да на солнышке не греться,
ничего не поднимать,
никого не обнимать,
в синем море не купаться,
лишний раз не волноваться
и гостей к себе не звать, –
можно жить да поживать
при-пе-ваючи!
1989



БУЛАТ ОКУДЖАВА
(1924–1997)


МОЛИТВА ФРАНСУА ВИЙОНА
Пока Земля ещё вертится, пока ещё ярок свет,
Господи, дай же ты каждому, чего у него нет:
глупому дай голову, трусливому дай коня,
дай счастливому денег... И не забудь про меня.

Пока Земля ещё вертится, Господи, – твоя власть! –
дай рвущемуся к власти навластвоваться всласть,
дай передышку щедрому хоть до исхода дня.
Каину дай раскаянье... И не забудь про меня.
<...>
Господи, мой Боже, зеленоглазый мой!
Пока Земля ещё вертится, и это ей странно самой,
пока ещё ей хватает времени и огня.
дай же ты всем понемногу... И не забудь про меня.
1963


ПЕСЕНКА ПРО МОЦАРТА
Моцарт на старенькой скрипке играет.
Моцарт играет, а скрипка поёт.
Моцарт отечества не выбирает –
Просто играет всю жизнь напролёт.
Ах, ничего, что всегда, как известно,
Наша судьба – то гульба, то борьба...
Не оставляйте стараний, маэстро,
Не убирайте ладони со лба.

Где-нибудь на остановке конечной
Скажем «спасибо» мы этой судьбе,
А из грехов своей родины вечной
Не сотворите кумира себе.
Ах, ничего, что всегда, как известно,
Наша судьба – то гульба, то борьба...
Не расставайтесь с надеждой, маэстро,
Не убирайте ладони со лба.

Коротки наши лета молодые:
Миг – и развеются, как на кострах,
Красный камзол, башмаки золотые,
Белый парик, рукава в кружевах.
Ах, ничего, что всегда, как известно,
Наша судьба – то гульба, то борьба...
Не обращайте вниманья, маэстро,
Не убирайте ладони со лба.
1969


СТАРАЯ СОЛДАТСКАЯ ПЕСНЯ
Отшумели песни нашего полка,
Отзвенели звонкие копыта.
Пулями пробито днище котелка,
Маркитантка юная убита.

Нас осталось мало: мы, да наша боль.
Нас немного, и врагов немного.
Живы мы покуда, фронтовая голь,
А погибнем – райская дорога.

Руки на затворе, голова в тоске,
И душа уже взлетела вроде.
Для чего мы пишем кровью на песке?
Наши письма не нужны природе.

Спите себе, братцы, – всё придет опять:
Новые родятся командиры,
Новые солдаты будут получать
Вечные казенные квартиры.

Спите себе, братцы, – всё начнется вновь,
Всё должно в природе повториться:
И слова, и пули, и любовь, и кровь...
Времени не будет помириться.
1973


ПЕСЕНКА КАВАЛЕРГАРДА
Кавалергарда век недолог,
И потому так сладок он.
Поет труба, откинут полог,
И где-то слышен сабель звон.
Ещё рокочет голос струнный,
Но командир уже в седле...
Не обещайте деве юной
Любови вечной на земле.

Напрасно мирные забавы
Продлить стараетесь, смеясь.
Не раздобыть надежной славы,
Покуда кровь не пролилась.
И как ни сладок мир подлунный –
Лежит тревога на челе...
Не обещайте деве юной
Любови вечной на земле.

Течет шампанское рекою,
Но взор туманится слегка,
И всё как будто под рукою,
И всё как будто на века.
Крест деревянный иль чугунный
Назначен нам в грядущей мгле...
Не обещайте деве юной
Любови вечной на земле.
1975


ЛЮБОВЬ И РАЗЛУКА
Ещё он не сшит, твой наряд подвенечный,
И хор в нашу честь не поёт...
Но время торопит – возница беспечный –
И просятся кони в полёт.
Ах, только бы тройка
Не сбилась бы с круга,
Бубенчик не смолк под дугой.
Две вечных подруги – любовь и разлука –
Не ходят одна без другой.
Две вечных подруги – любовь и разлука –
Не ходят одна без другой.

Мы сами раскрыли ворота, мы сами
Крылатую тройку впрягли,
И вот уже что-то сияет пред нами,
Но что-то погасло вдали.
Святая наука – расслышать друг друга
Сквозь ветер на все времена!
Две странницы вечных – любовь и разлука –
Поделятся с нами сполна.
Две странницы вечных – любовь и разлука –
Поделятся с нами сполна.

Чем дольше живём мы, тем годы короче,
Тем слаще друзей голоса.
Ах, только б не смолк под дугой колокольчик,
Глаза бы глядели в глаза!
Глаза бы глядели в глаза!
То берег, то море,
То солнце, то вьюга,
То ласточки, то вороньё...
Две вечных дороги – любовь и разлука –
Проходят сквозь сердце моё.
Две вечных дороги – любовь и разлука –
Проходят сквозь сердце моё.
?

Звучат стихи Булата Окуджавы



ЭЛЬДАР РЯЗАНОВ
(р. 1927)


* * *
У природы нет плохой погоды,
Каждая погода – благодать!
Дождь ли снег – любое время года
Надо благодарно принимать.

Отзвуки душевной непогоды,
В сердце одиночества печать
И бессонниц горестные всходы
Надо благодарно принимать.

Смерть желаний, годы и невзгоды –
С каждым днём всё непосильней кладь.
Что тебе назначено природой,
Надо благодарно принимать.

Смену лет, закаты и восходы
И любви последней благодать,
Как и дату своего ухода,
Надо благодарно принимать.

У природы нет плохой погоды,
Ход времён нельзя остановить.
Осень жизни, как и осень года,
Надо, не скорбя, благословить.
?



ДМИТРИЙ СУХАРЕВ
(р. 1930)


ЗОЛОТО
Вот холода начались.
Нынче с утра Балатон
В белом –
А клён в золотом,
Млечен –
А мол молчалив.

Каждый ларёк заколочен,
Шелест рождают шаги,
Осень –
Косматая псина –
Мирно бредёт у ноги.

Тусклое золото клёна.
Что это? Дерева крона?
Или в зелёной глуби
Шхуна лежит, и мерцает угрюмо
Золото возле разбитого трюма –
Кроны, дукаты, рубли?..

Нет –
Клёны,
Платаны,
Дубы.

Каждый ларёк заколочен,
И одинок, одиночен
Голос осенней любви.
1965


ГАМЛЕТ
«Куда шагаем, братцы?» –
Печальный принц спросил.

«Идем за землю драться, –
Служака пробасил, –
За нашу честь бороться,
За кровное болотце
У польских рубежей».

«За вашу честь?
Ужель...»

Коли! Руби! Ура!
Пади, презренный трус!
Несметных тел гора,
Предсмертный хрип из уст,
Костей пьянящий хруст,
Пальбы разящий треск,
Пора! – гремит окрест.
Пора идти на приступ!
За честь!
За крест!
За принцип!
За землю!
За прогресс!

...Над тем болотцем стон
Который век подряд,
А в королевстве том
Опять
Парад.
Скрежещущих громад
Нелепая чреда –
Ползет, ползет тщета,
Дымится шнур запальный.

И смотрит принц опальный
С рекламного щита.
1965


* * *
Люби меня, целуй меня в тоске
За то, что мир висит на волоске,
За то, что мир, тобою населённый,
Так сладостен и так необъясним,
Что каждый раз робею перед ним,
Как в первый раз теряется влюблённый.

Люблю тебя – и чушь твою и суть,
Шепчу тебе одно и то же: будь!
О, будь со мной, мне ничего не надо, –
Не мне ль удача выпала во всём?
Люби меня, и мы себя спасём,
Не уводи блуждающего взгляда!

Сезон удачи кончится скорей,
Чем грянет залп, пугая сизарей,
И в шуме крыльев брызнет кровь на стену.
За то, что жизнь висит на волоске,
Прижмись ко мне, расслышь меня в тоске,
Не дай беде прийти любви на смену!
1980


* * *
Ударю в чурку звонкую –
Отскочат три лучины.
Сложу дрова избенкою –
Прискачут три дивчины:
Одна – жена красивая,
Другая – псина сивая,
А младшенькая – Анна,
Как май, благоуханна.

Пока в небесной кузнице
Куют грома и бурю,
Погрейтесь, девки-узницы,
А я побалагурю.
Садись, царица верная,
Ложись, дворянка нервная,
Залазь, моя царевна,
К папане на колено.

Швырну щепоть заварочки,
Подбавлю кипяточка.
Сомлеют три товарочки,
Не сделавши глоточка.
Вздохнет моя законная,
Зевнет сучонка сонная,
А младшенькой, Анюте,
Угнездиться б в уюте.

Поправлю в трех берложицах
Три байковых тряпицы.
Три сна, едва уложатся,
Увидят три девицы.
Одна – любовь запретную,
Другая – кость заветную,
А младшенькой, Анятке,
Пригрезятся щенятки.
1978


СТАРИК И ПЁС
О сладкий миг, когда старик
Накрутит шарф по самый нос
И скажет псу: «А ну-ка, пёс,
Пойдём во дворик!»
А во дворе идёт снежок,
И скажет псу: «Привет, дружок!» –
Незлобный дворник,
Дядя Костя, алкоголик.

У дяди Кости левых нет доходов,
Зато есть бак для пищевых отходов,
Зато у дяди Кости в этом баке
Всегда найдутся кости для собаки.

Я рассказать вам не могу,
Как много меток на снегу,
Их понимать умеет каждая собака.
Над этой лапу задирал
Боксёр по кличке Адмирал,
А здесь был пинчер – мелкий хлыщ и задавака.

Мы дружим со слюнявым Адмиралом,
Он был и остаётся добрым малым,
А пинчера гоняли и гоняем
За то, что он, каналья, невменяем.

Увы, бывают времена,
Когда, криклива и дурна,
Во двор выходит злая дворничиха Клава.
Она не любит старика,
Она кричит издалека,
Что у неё на старика, мол, есть управа.

Нам дела нет до бабы бестолковой,
Но с ней гуляет Вася-участковый,
И Вася вместе с ней не одобряет,
Когда собачка травку удобряет.

Как хорошо, о боже мой,
Со стариком идти домой,
Покинув двор, где ты, как вор, и правит злоба
Старик поближе к огоньку,
А пёс поближе к старику,
И оба-два сидим и радуемся оба.

Старик себе заварит чёрный кофий,
Чтоб справиться с проблемой мировою,
А пёс себе без всяких философий
Завалится на лапы головою.
1972


БРИЧ-МУЛЛА
Сладострастная отрава – золотая Брич-Мулла,
Где чинара притулилась под скалою, –
Про тебя жужжит над ухом вечная пчела:
«Брич-Мулла, Брич-Муллы, Брич-Мулле,
Брич-Муллу, Брич-Муллою».

Был и я мальчуган, и в те годы не раз
Про зелёный Чимган слушал мамин рассказ,
Как возил детвору в Брич-Муллу тарантас –
Тарантас назывался арбою.
И душа рисовала картины в тоске,
Будто еду в арбе на своём ишаке,
А Чимганские горы царят вдалеке
И безумно прекрасны собою.

Но прошло моё детство, и юность прошла,
И я понял, не помню какого числа,
Что сгорят мои годы и вовсе дотла
Под пустые, как дым, разговоры.
И тогда я решил распроститься с Москвой
И вдвоём со своею ещё не вдовой
В том краю провести свой досуг трудовой,
Где сверкают Чимганские горы.

Сладострастная отрава – золотая Брич-Мулла,
Где чинара притулилась под скалою, –
Про тебя жужжит над ухом вечная пчела:
«Брич-Мулла, Брич-Муллы, Брич-Мулле,
Брич-Муллу, Брич-Муллою».

Мы залезли в долги и купили арбу,
Запрягли ишака со звездою во лбу
И вручили свою отпускную судьбу
Ишаку – знатоку Туркестана.
А на Крымском мосту вдруг заныло в груди,
Я с арбы разглядел сквозь туман и дожди,
Как Чимганские горы царят впереди
И зовут, и сверкают чеканно.

С той поры я арбу обживаю свою
И удвоил в пути небольшую семью.
Будапешт и Калуга, Париж и Гель-Гью
Любовались моею арбою.
На Камчатке ишак угодил в полынью,
Мои дети орут, а я песни пою,
И Чимган освещает дорогу мою
И безумно прекрасен собою!

Сладострастная отрава – золотая Брич-Мулла,
Где чинара притулилась под скалою, –
Про тебя жужжит над ухом вечная пчела:
«Брич-Мулла, Брич-Муллы, Брич-Мулле,
Брич-Муллу, Брич-Муллою».
1980


АЛЬМА-МАТЕР
Альма-матер, альма-матер, легкая ладья.
Белой скатертью дорога в ясные края.
Альма-матер, альма-матер – молодая прыть.
Оглянись, народ лохматый – нам далеко плыть.
Вид отважный, облик дружный,
Ветер влажный, ветер южный, парус над волной…
Волны катятся полого, белой скатертью дорога.
Вечер выпускной.

Альма-матер, альма-матер, старый драндулет –
Над кормой висит громада набежавших лет.
Ветер грозный, век железный, и огонь задут.
Здравствуй, здравствуй, пес облезлый, как тебя зовут?
Обними покрепче брата,
Он тебя любил когда-то – давние дела.
Пожелай совсем немного,
Чтобы нам с тобой дорога скатертью была.

Альма-матер, альма-матер, прежних дней пиры.
Не забудем аромата выпускной поры.
Лег на плечи, лег на плечи наш нелегкий век.
Обними меня покрепче, верный человек.
Видишь – карточка помята,
В лыжных курточках щенята – смерти ни одной.
Волны катятся полого, белой скатертью дорога.
Вечер выпускной.
1978

Звучат стихи Дмитрия Сухарева



ЛЕОНИД ДЕРБЕНЁВ
(1931–1995)


ПЕРВЫЙ ПОЦЕЛУЙ
Было небо выше, были звёзды ярче,
И прозрачный месяц плыл в туманной мгле
Там, где прикоснулись девочка и мальчик
К самой светлой тайне на земле!

Пусть сегодня вновь нас память унесёт
В тот туман голубой.
Как же это всё, ну как же это всё
Мы не сберегли с тобой!

Ах, каким же светом был тот миг заполнен!
Пусть туда дороги все перемело.
Белый цвет черёмух мне опять напомнил
Губ твоих весеннее тепло!

Пусть сегодня вновь нас память унесёт
В тот туман голубой.
Как же это всё, ну как же это всё
Мы не сберегли с тобой!

Был рассвет над миром светел и заманчив.
Пусть с тех пор немало пролетело лет!
Из весны далёкой девочка и мальчик
Нам с тобой печально смотрят вслед.

Пусть сегодня вновь нас память унесёт
В тот туман голубой.
Как же это всё, ну как же это всё
Мы не сберегли с тобой!
?


ВСЁ ПРОЙДЕТ
Вновь о том, что день уходит с земли
В час вечерний, спой мне.
Этот день, быть может, где-то вдали
Мы не однажды вспомним.

Вспомним как прозрачный месяц плывет
Над ночной прохладой.
Лишь о том, что всё пройдет
Вспоминать не надо.

Всё пройдет, и печаль и радость.
Всё пройдет, так устроен свет.
Всё пройдет, только верить надо,
Что любовь не проходит – нет.

Спой о том, как вдаль плывут корабли,
Не сдаваясь бурям.
Спой о том, что ради нашей любви
Весь этот мир придуман.

Спой о том, что биться не устает
Сердце с сердцем рядом.
Лишь о том, что всё пройдет
Вспоминать не надо.

Всё пройдет, и печаль и радость.
Всё пройдет, так устроен свет.
Всё пройдет, только верить надо,
Что любовь не проходит – нет.
?


ДО СВИДАНЬЯ, ЛЕТО
Снова птицы в стаи собираются,
Ждет их за моря дорога дальняя.
Яркое, веселое, зеленое,
До свиданья, лето, до свидания.

Не вернешь обратно ночи звездные,
И опять напрасно сердце вспомнило
Всё, что это лето обещало мне,
Обещало мне, да не исполнило.

За окном сентябрь провода качает,
За окном с утра серый дождь стеной.
Этим летом я встретилась с печалью,
А любовь прошла стороной.

Было близко счастье, было около,
Да его окликнуть не успела я.
С каждым днем всё больше небо хмурится,
С каждым днем всё ближе вьюги белые.

Не вернешь обратно ночи звездные,
И совсем напрасно сердце вспомнило
Всё, что это лето обещало мне,
Обещало мне, да не исполнило.

За окном сентябрь провода качает,
За окном с утра серый дождь стеной.
Этим летом я встретилась с печалью,
А любовь прошла стороной.
?


ПРОЩАЙ
Прощай! От всех вокзалов поезда
Уходят в дальние края.
Прощай! Под хмурым небом января
Мы расстаемся навсегда.

Прощай! И ничего не обещай,
И ничего не говори,
А чтоб понять мою печаль,
В пустое небо посмотри.

Ты помнишь, плыли в вышине
И вдруг погасли две звезды,
Но лишь теперь понятно мне,
Что это были я и ты.

Прощай! Среди снегов, среди зимы
Никто нам лето не вернет.
Прощай! Вернуть назад не сможем мы
В июльских звездах небосвод.

Прощай! Уже вдали встаёт заря
И день приходит в города.
Прощай! Мы расстаемся навсегда
Под хмурым небом января.

Прощай! И ничего не обещай,
И ничего не говори,
А чтоб понять мою печаль,
В пустое небо посмотри.

Ты помнишь, плыли в вышине
И вдруг погасли две звезды,
Но лишь теперь понятно мне,
Что это были я и ты.
?


АХ, МАМОЧКА
Говорила мама мне
Про любовь обманную,
Да напрасно тратила слова,
Затыкала уши я,
Я ее не слушала.
Ах, мама, мама, как же ты была права.

Ах, мамочка,
На саночках
Каталась я не с тем,
Ах зачем я в полюшке
Повстречала Колюшку,
Ах, мама, мамочка, зачем?

Сшила платье белое,
И завивку сделала,
От любви кружилась голова.
Но подруга Зиночка
Перешла тропиночку.
Ах, мама, мама, как же ты была права.

Ах, мамочка,
На саночках
Каталась я не с тем,
Ах зачем на просеке
Улыбнулась Костеньке,
Ах, мама, мамочка, зачем?

Были ночи длинные,
Были ночи с ливнями,
А потом западала листва,
И осенним вечером
Городскую встретил он.
Ах, мама, мама, как же ты была права.

Ах, мамочка,
На саночках
Каталась я не с тем,
И зачем к Сереженьке
Села под березонькой,
Ах, мама, мамочка, зачем?

Бусы в магазине я
Покупала синие
И платок зеленый, как трава.
Ставила я шанешки
И топила банюшку.
Ах, мама, мама, как же ты была права.

Ах, мамочка,
На саночках
Каталась я не с тем,
И зачем под яблонькой
Целовалась с Яшенькой,
Ах, мама, мамочка, зачем?
?


ЭТОТ МИР
За то, что только раз в году бывает май,
За блеклую зарю ненастного дня,
Кого угодно ты на свете обвиняй,
Но только не меня, прошу не меня.

Этот мир придуман не нами,
Этот мир придуман не мной.

Придумано не мной, что мчится день за днем
То радость, то печаль кому-то неся.
А мир устроен так, что всё возможно в нём,
Но после ничего исправить нельзя.

Этот мир придуман не нами,
Этот мир придуман не мной.
?


ЕСЛИ ДОЛГО МУЧИТЬСЯ
Судьба нам долю лучшую не может сразу дать,
Везенье дело случая, который надо ждать.
Ценой нелегкой счастье достаться нам должно,
Иначе не обрадует оно.

Если долго мучиться,
Что-нибудь получится.

Простую эту истину запомнив наизусть,
Стерплю я всё и выстою, достигну и дождусь.
Но что не говорил бы, я знаю лишь одно:
Придет ко мне удача всё равно.

Если долго мучиться,
Что-нибудь получится.

Жизнь правильно устроена и, в общем, не беда,
Что всё на свете стоит нам терпенья и труда.
Ценой нелегкой счастье дается людям, но
Иначе б счастьем не было оно.

Если долго мучиться,
Что-нибудь получится.
?


СНИТСЯ МНЕ ДЕРЕВНЯ
Не такой уж звонкий
Мне достался голос,
Но хотелось очень
Мир мне посмотреть.
И однажды утром
В суматошный город
Я уехал, чтобы песни
Городские петь.

Сам себя считаю
Городским теперь я,
Здесь моя работа,
Здесь мои друзья.
Но всё так же ночью
Снится мне деревня.
Отпустить меня не хочет
Родина моя.

Там горячим хлебом
Пахнет в доме нашем
И бежит куда-то
Под горой река.
И дорогу гуси
Переходят важно,
И в овраге шмель мохнатый
Пьет росу с цветка.

Там стеной зеленой
Бор стоит в июле,
А зимой равнина
Вся белым-бела.
Городские песни
Целый день пою я,
А душа ждет не дождется,
Чтобы ночь пришла.

Сам себя считаю
Городским теперь я,
Здесь моя работа,
Здесь мои друзья.
Но всё так же ночью
Снится мне деревня.
Отпустить меня не хочет
Родина моя.
?


ВАЛЬС О ВЕСНЕ
Мне белая вьюга уронит в ладони перо с крыла,
И ветры заплачут над стылой рекою – зима пришла.
Сугробы стелить и в окошко ломится начнет она,
Но чудится будет и будет мне снится весна.

Будто она из дальних странствий к нам возвратилась вновь,
Словно девчонки в платьях бальных, яблони вышли в ночь.
Вот и опять они нарядны, верят они, что счастье рядом,
Снова надеждой сердца их полны.
И не зима в просторах наших,
То в небесах крылами машет
Белая лебедь, подруга весны.

Как будто вчера лишь над синей водою сирень цвела,
И вдруг уронила мне вьюга в ладони перо с крыла.
Сугробы стелить и в окошко ломится начнет она,
Но чудится будет и будет мне снится весна.

Будто она из дальних странствий к нам возвратилась вновь,
Словно девчонки в платьях бальных, яблони вышли в ночь.
Вот и опять они нарядны, верят они, что счастье рядом,
Снова надеждой сердца их полны.
И не зима в просторах наших,
То в небесах крылами машет
Белая лебедь, подруга весны.

И льдины растают, и высушит ветер следы пурги,
И снова разбудят меня на рассвете весны шаги,
И песни повадятся бегать от окон к речной косе,
И вымокнут травы и звезды промокнут в росе.

Вот и весна из дальних странствий к нам возвратилась вновь,
Словно девчонки в платьях бальных, яблони вышли в ночь.
Вот и опять они нарядны, верят они, что счастье рядом,
Снова надеждой сердца их полны.
И не зима в просторах наших,
То в небесах крылами машет
Белая лебедь, подруга весны.
1972




ЛЕОНИД ЗАВАЛЬНЮК
(1931–2010)


* * *
Слеза, осенних дней примета,
Росой холодной потекла.
И журавли уносят лето,
Раскинув серые крыла.
Звенит высокая тоска,
Необъяснимая словами.
Я не один, пока я с вами –
Деревья, птицы, облака.

Кружатся листья, как записки,
С какой-то грустью неземной.
Кто не терял друзей и близких
Пусть посмеется надо мной.
Звенит высокая тоска,
Необъяснимая словами.
Я не один, пока я с вами –
Деревья, птицы, облака.

И часто плачем мы невольно,
Когда дожди стучат в окно,
Не потому, что сердцу больно,
А потому, что есть оно.
Звенит высокая тоска,
Необъяснимая словами.
Я не один, пока я с вами –
Деревья, птицы, облака...
?



ИГОРЬ ШАФЕРАН
(1932–1994)


БЕЛЫЙ ТАНЕЦ
Музыка вновь слышна, встал пианист и танец назвал.
И на глазах у всех к Вам я сейчас иду через зал.
Я пригласить хочу на танец Вас, и только Вас,
И не случайно этот танец – вальс.
Вихрем закружит белый танец,
Ох, и услужит белый танец,
Если подружит белый танец нас.

Вальс над землёй плывёт, добрый, как друг, и белый, как снег,
Может быть, этот вальс нам предстоит запомнить навек.
Я пригласить хочу на танец Вас, и только Вас,
И не случайно этот танец – вальс.
Вихрем закружит белый танец,
Ох, и услужит белый танец,
Если подружит белый танец нас.
?


МЫ ЖЕЛАЕМ СЧАСТЬЯ ВАМ
В миpе, где ветpам покоя нет,
Где бывает облачным pассвет,
Где в доpоге дальней нам часто снится дом.
Hyжно, чтоб в гpозy и снегопад,
Чтобы чей-то очень добpый взгляд,
Чтобы чей-то нежный взгляд согpевал теплом.

Мы желаем счастья вам,
Счастья в этом миpе большом,
Как солнце по yтpам
Пyсть оно заходит в дом.
Мы желаем счастья вам,
И оно должно быть таким:
Когда ты счастлив сам,
Счастьем поделись с дpyгим.

В миpе, где кpyжится снег шальной,
Где моpя гpозят кpyтой волной,
Где подолгy добpyю ждём поpой мы весть,
Чтобы было легче в тpyдный час,
Очень нyжно каждомy из нас,
Очень нyжно каждомy знать, что счастье есть.

Мы желаем счастья вам,
Счастья в этом миpе большом,
Как солнце по yтpам
Пyсть оно заходит в дом.
Мы желаем счастья вам,
И оно должно быть таким:
Когда ты счастлив сам,
Счастьем поделись с дpyгим.
?



ЕВГЕНИЙ ЕВТУШЕНКО
(р. 1933)


НЕФЕРТИТИ
Как ни крутите, ни вертите,
Существовала Нефертити.
Она когда-то в мире оном
жила с каким-то фараоном,
но даже если с ним лежала,
она векам принадлежала.
И он испытывал страданья
от видимости обладанья.
Носил он важно облаченья.
Произносил он обличенья.
Он укреплял свои устои,
но, как заметил Авиценна,
в природе рядом с красотою
любая власть неполноценна.
И фараона мучил комплекс
неполноценности... Он комкал
салфетку мрачно за обедом,
когда раздумывал об этом.
Имел он войско, колесницы,
ну а она – глаза, ресницы,
и лоб, звездами озарённый,
и шеи выгиб изумлённый.
Когда они в носилках плыли,
то взгляды всех глазевших были
обращены, как по наитью,
не к фараону – к Нефертити.
Был фараон угрюмым в ласке
и допускал прямые грубости,
поскольку чуял хрупкость власти
в сравненье с властью этой хрупкости.
А сфинксы медленно выветривались,
и веры мертвенно выверивались,
но сквозь идеи и событья,
сквозь всё, в чём время обманулось,
тянулась шея Нефертити
и к нам сегодня дотянулась.
Она – мальчишеском наброске
и у монтажницы на брошке.
Она кого-то очищает,
не приедаясь, не тускнея,
и кто-то снова ощущает
неполноценность рядом с нею.
Мы с вами часто вязнем в быте...
А Нефертити? Нефертити
сквозь быт, событья, лица, даты
всё так же тянется куда-то...
Как ни крутите, ни вертите,
но существуют Нефертити.
?


* * *
Со мною вот что происходит,
Ко мне мой старый друг не ходит,
А ходят в праздной суете,
Разнообразные не те...
<...>
Со мною вот что происходит,
Совсем не та ко мне приходит,
Мне руки на плечи кладет
И у другой меня крадет.

А той, скажите, бога ради,
Кому на плечи руки класть?
Та, у которой я украден,
В отместку тоже станет красть.

Hе сразу этим же ответит,
А будет жить с собой в борьбе
И неосознанно наметит
Кого-то дальнего себе.

О, сколько нервных и недужных
Связей, дружб ненужных!
Во мне уже осатаненность!
О, кто-нибудь, приди, нарушь
Чужих людей соединенность
И разобщенность близких душ!
1957


* * *
Людей неинтересных в мире нет.
Их судьбы – как истории планет.
У каждой всё особое, своё,
и нет планет, похожих на неё.
<…>
У каждого – свой тайный личный мир.
Есть в мире этом самый лучший миг.
Есть в мире этом самый страшный час,
но это всё неведомо для нас.

И если умирает человек,
с ним умирает первый его снег,
и первый поцелуй, и первый бой…
Всё это забирает он с собой.
<…>
Таков закон безжалостной игры.
Не люди умирают, а миры.
Людей мы помним, грешных и земных.
А что мы знали, в сущности, о них?

Что знаем мы про братьев, про друзей,
что знаем о единственной своей?
И про отца родного своего
мы, зная всё, не знаем ничего.

Уходят люди… Их не возвратить.
Их тайные миры не возродить.
И каждый раз мне хочется опять
об этой невозвратности кричать…
1960



РОБЕРТ РОЖДЕСТВЕНСКИЙ
(1932–1994)


СТАРЫЕ СЛОВА
Три слова, будто три огня,
Придут к тебе средь бела дня,
Придут к тебе порой ночной,
Огромные, как шар земной.
Как будто парус кораблю –
Три слова «Я тебя люблю».

Какие старые слова,
А как кружится голова,
Ах, как кружится голова...

Три слова, вечных, как весна,
Такая сила им дана.
Три слова, и одна судьба,
Одна мечта, одна тропа...
И вот однажды, всё стерпя,
Ты скажешь: «Я люблю тебя».

Какие старые слова,
А как кружится голова,
Ах, как кружится голова...

Три слова, будто три зари,
Ты их погромче повтори.
Они тебе не зря сейчас
Понятны стали в первый раз.
Они летят издалека,
Сердца пронзая и века.

Какие старые слова,
А как кружится голова,
Ах, как кружится голова...
?


ЛЮБОВЬ НАСТАЛА
Как много лет во мне любовь спала.
Мне это слово ни о чём не говорило.
Любовь таилась в глубине, она ждала –
И вот проснулась и глаза свои открыла!

Теперь пою не я – любовь поёт!
И эта песня в мире эхом отдается.
Любовь настала так, как утро настаёт.
Она одна во мне и плачет и смеется!

И вся планета распахнулась для меня!
И эта радость, будто солнце, не остынет!
Не сможешь ты уйти от этого огня!
Не спрячешься, не скроешься –
Любовь тебя настигнет!
?


ВСЯ ЖИЗНЬ ВПЕРЕДИ
Колышется дождь густой пеленой,
Стучатся дождинки в окошко твое.
Сегодня мечта прошла стороной,
А завтра, а завтра ты встретишь ее.

Не надо печалиться,
Вся жизнь впереди,
Вся жизнь впереди,
Надейся и жди!

Тропинка в лесу запахла весной,
Земля разомлела от солнечных дней.
Сегодня любовь прошла стороной,
А завтра, а завтра ты встретишься с ней.

Не надо печалиться,
Вся жизнь впереди,
Вся жизнь впереди,
Надейся и жди!

Как в поле роса, как в небе звезда,
Как в море бескрайнем веселый прибой,
Пусть будет с тобой, с тобой навсегда
Большая мечта и большая любовь!

Не надо печалиться,
Вся жизнь впереди,
Вся жизнь впереди,
Надейся и жди!
?


* * *
Я могу тебя простить,
Как будто птицу в небо отпустить,
Я могу тебя простить
Сегодня раз и навсегда.
«Я люблю», сказала мне ты,
И это слышали в саду цветы,
Я прощу, а вдруг цветы
Простить не смогут никогда.

А память священна,
Как отблеск высокого огня.
Прощенья, прощенья
Теперь проси не у меня.

Я могу тебя простить,
Как будто песню в небо отпустить,
Я могу тебя простить
Сегодня раз и навсегда.
Ты вчера сказала мне «да»,
И это слышала в реке вода,
Я прощу, а вдруг река
Простить не сможет никогда.

А память священна,
Как отблеск высокого огня.
Прощенья, прощенья
Теперь проси не у меня.
?


* * *
Покpоется небо пылинками звезд,
И выгнутся ветки упpуго.
Тебя я услышу за тысячу веpст,
Мы – эхо, мы – эхо,
Мы – долгое эхо дpуг дpуга.

И мне до тебя, где бы ты ни была,
Дотронуться сердцем нетрудно.
Опять нас любовь за собой позвала.
Мы – нежность, мы – нежность,
Мы – вечная нежность друг друга.

И даже в краю наползающей тьмы,
За гранью смертельного круга,
Я знаю, с тобой не расстанемся мы.
Мы – память, мы – память,
Мы – звездная память друг друга.
?


РОДИНА МОЯ
Я, ты, он, она,
Вместе – целая страна,
Вместе – дружная семья,
В слове «мы» – сто тысяч «я»
Большеглазых, озорных,
Чёрных, рыжих и льняных,
Грустных и весёлых
В городах и сёлах!

Над тобою солнце светит,
Родина моя,
Ты прекрасней всех на свете,
Родина моя!
Я люблю, страна, твои просторы,
Я люблю твои поля и горы,
Сонные озёра и бурлящие моря.

Над тобою солнце светит,
Льётся с высоты.
Всё на свете, всё на свете
Сможем я и ты.
Я прильну, земля, к твоим берёзам,
Я взгляну в глаза весёлым грозам
И, смеясь от счастья, упаду в твои цветы.

Над полями выгнет спину
Радуга-дуга,
Нам откроет сто тропинок
Синяя тайга.
Вновь настанет время спелых ягод,
А потом опять на землю лягут
Белые, огромные, роскошные снега,
Как будто праздник!

Будут на тебя звёзды удивлённо смотреть,
Будут над тобою добрые рассветы гореть.
В синей вышине птицы будут радостно петь,
И будут песни звенеть над тобой в облаках
На крылатых твоих языках!

Я, ты, он, она,
Вместе – целая страна,
Вместе – дружная семья,
В слове «мы» – сто тысяч «я»!
?



ЮРИЙ ВИЗБОР
(1934–1984)


МИЛАЯ МОЯ
Всем нашим встpечам pазлуки, увы, суждены,
Тих и печален pучей у янтаpной сосны,
Пеплом несмелым подеpнулись угли костpа,
Вот и окончилось всё – pасставаться поpа.

Милая моя,
Солнышко лесное,
Где, в каких кpаях
Встpетимся с тобою?

Кpылья сложили палатки – их кончен полет,
Кpылья pаспpавил искатель pазлук – самолет,
И потихонечку пятится тpап от кpыла,
Вот уж действительно пpопасть меж нами легла.

Милая моя,
Солнышко лесное,
Где, в каких кpаях
Встpетимся с тобою?

Hе утешайте меня, мне слова не нужны,
Мне б отыскать тот pучей у янтаpной сосны,
Вдpуг сквозь туман там алеет кусочек огня,
Вдpуг у огня ожидают, пpедставьте, меня!

Милая моя,
Солнышко лесное,
Где, в каких кpаях
Встpетимся с тобою?
1973

Звучат стихи Юрия Визбора



ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ
(1938–1980)


ПАРУС
А у дельфина взрезано брюхо винтом!
Выстрела в спину не ожидает никто.
На батарее нету снарядов уже.
И надо быстрее на вираже.

Но парус! Порвали парус!!!
Каюсь, каюсь, каюсь…

Даже в дозоре можешь не встретить врага.
Это не горе, если болит нога.
Петли дверные многим скрипят, многим поют:
– Кто вы такие? Здесь вас не ждут!

Но парус! Порвали парус!!!
Каюсь, каюсь, каюсь…

Многие лета – тем, кто поет во сне.
Все части света могут лежать на дне,
Все континенты могут гореть в огне,
Хотя всё это – не по мне.

Но парус! Порвали парус!!!
Каюсь, каюсь, каюсь…
1966


ВЕРШИНА
Здесь вам не равнина – здесь климат иной.
Идут лавины одна за одной,
И здесь за камнепадом ревет камнепад.
И можно свернуть, обрыв обогнуть, –
Но мы выбираем трудный путь,
Опасный, как военная тропа.

Кто здесь не бывал, кто не рисковал –
Тот сам себя не испытал,
Пусть даже внизу он звезды хватал с небес.
Внизу не встретишь, как ни тянись,
За всю свою счастливую жизнь
Десятой доли таких красот и чудес.

Отвесные стены – а ну, не зевай!
Ты здесь на везение не уповай.
В горах ненадежны ни камень, ни лед, ни скала.
Надеемся только на крепость рук,
На руки друга и вбитый крюк,
И молимся, чтобы страховка не подвела.

Мы рубим ступени. Ни шагу назад!
И от напряженья колени дрожат,
И сердце готово к вершине бежать из груди.
Весь мир на ладони – ты счастлив и нем
И только немного завидуешь тем,
Другим – у которых вершина еще впереди.

Нет алых роз и траурных лент,
И не похож на монумент
Тот камень, что покой тебе подарил.
Как Вечным огнем, сверкает днем
Вершина изумрудным льдом,
Которую ты так и не покорил.

И пусть говорят – да, пусть говорят!
Но нет – никто не гибнет зря,
Так – лучше, чем от водки иль от простуд.
Другие придут, сменив уют
На риск и непомерный труд, –
Пройдут тобой не пройденный маршрут.
1966


«ЯК» ИСТРЕБИТЕЛЬ
Я – «ЯК» истребитель, мотор мой звенит,
Небо – моя обитель.
А тот, который во мне сидит,
Считает, что он истребитель.

В этом бою мною «юнкерс» сбит,
Я сделал с ним, что хотел,
А тот, который во мне сидит,
Изрядно мне надоел!

Я в прошлом бою был навылет прошит,
Меня механик заштопал,
А тот, который во мне сидит,
Опять заставляет – в штопор!

Вот сзади заходит ко мне «мессершмитт», –
Уйду – я устал от ран!..
Но тот, который во мне сидит,
Я вижу, решил – на таран!

Что делает он?! Вот сейчас будет взрыв!..
Но мне не гореть на песке, –
Запреты и скорости все перекрыв,
Я выхожу из пике!

Я – главный, а сзади... Ну, чтоб я сгорел! –
Где же он, мой ведомый?
Вот он задымился, кивнул – и запел:
«Мир вашему дому!»

И тот, который в моем черепке,
Остался один – и влип, –
Меня в заблужденье он ввел – и в пике
Прямо из мертвой петли.

Он рвет на себя – и нагрузки вдвойне, –
Эх, тоже мне – летчик-асс!..
Но снова приходится слушаться мне, –
И это – в последний раз!

Я больше не буду покорным – клянусь! –
Уж лучше лежать на земле...
Но что ж он не слышит, как бесится пульс:
Бензин – моя кровь – на нуле!

Терпенью машины бывает предел,
И время его истекло, –
Вот тот, который во мне сидел,
Вдруг ткнулся лицом в стекло.

Убит! Наконец-то лечу налегке,
Последние силы жгу...
Но что это, что?! Я – в глубоком пике, –
И выйти никак не могу!

Досадно, что сам я не много успел, –
Но пусть повезет другому!
Выходит, и я напоследок спел:
«Мир вашему дому!»
1968


ТОТ, КОТОРЫЙ НЕ СТРЕЛЯЛ
Я вам мозги не пудрю – уже не тот завод.
В меня стрелял поутру из ружей целый взвод.
За что мне эта злая, нелепая стезя? –
Не то чтобы не знаю – рассказывать нельзя.

Мой командир меня почти что спас,
Но кто-то на расстреле настоял,
И взвод отлично выполнил приказ,
Но был один, который не стрелял.

Рука упала в пропасть с дурацким криком «Пли!»
И залп мне выдал пропуск в ту сторону земли.
Но слышу: – Жив зараза. Тащите в медсанбат!
Расстреливать два раза уставы не велят.

Мой врач потом всё цокал языком
И, удивляясь, пули удалял,
А я в бреду беседовал тайком
С тем пареньком, который не стрелял.

Я раны, как собака, лизал, а не лечил,
В госпиталях, однако, в большом почёте был.
Ходил в меня влюблённый весь слабый женский пол:
– Эй ты, недострелённый! Давай-ка на укол!

Наш батальон геройствовал в Крыму,
И я туда глюкозу посылал,
Чтоб было слаще воевать ему.
Кому? – Тому, который не стрелял.

Я пил чаёк из блюдца, со спиртиком бывал,
Мне не пришлось загнуться, и я довоевал.
В свой полк определили. – Воюй, – сказал комбат, –
А что недострелили, так я, брат, даже рад!..

Я тоже рад был, но, присев у пня,
Я выл белугой и судьбину клял, –
Немецкий снайпер дострелил меня,
Убив того, который не стрелял.
?


ДОМ ХРУСТАЛЬНЫЙ
Если я богат, как царь морской,
Крикни только мне: «Лови блесну!» –
Мир подводный и надводный свой,
Не задумываясь, выплесну!

Дом хрустальный на горе для неё.
Сам, как пёс бы, так и рос в цепи.
Родники мои серебряные,
Золотые мои россыпи!

Если беден я, как пёс один,
И в дому моём шаром кати –
Ведь поможешь ты мне, господи!
Не позволишь жизнь скомкати...

Дом хрустальный на горе для неё.
Сам, как пёс бы, так и рос в цепи.
Родники мои серебряные,
Золотые мои россыпи!

Не сравнил бы я любую с тобой,
Хоть казни меня, расстреливай.
Посмотри, как я любуюсь тобой, –
Как Мадонной Рафаэлевой!

Дом хрустальный на горе для неё.
Сам, как пёс бы, так и рос в цепи.
Родники мои серебряные,
Золотые мои россыпи!
?


ОНА БЫЛА В ПАРИЖЕ
Наверно, я погиб. Глаза закрою – вижу.
Наверно, я погиб: робею, а потом –
Куда мне до неё! Она была в Париже,
И я вчера узнал – не только в нём одном.

Какие песни пел я ей про Север дальний!
Я думал: вот чуть-чуть – и будем мы на «ты».
Но я напрасно пел о полосе нейтральной –
Ей глубоко плевать, какие там цветы.

Я спел тогда ещё – я думал, это ближе, –
Про юг и про того, кто раньше с нею был.
Но что ей до меня! Она была в Париже,
Ей сам Марсель Марсо чего-то говорил.

Я бросил свой завод, хоть в общем был не вправе,
Засел за словари на совесть и на страх,
Но что ей до того! Она уже в Варшаве,
Мы снова говорим на разных языках...

Приедет – я скажу по-польски: «Проше, пани,
Прими таким, как есть, не буду больше петь!»
Но что ей до меня! – она уже в Иране, –
Я понял – мне за ней, конечно, не успеть.

Ведь она сегодня здесь, а завтра будет в Осле –
Да, я попал впросак, да, я попал в беду!
Кто раньше с нею был и тот, кто будет после, –
Пусть пробуют они. Я лучше пережду.
?


И Я СОЧУВСТВУЮ СЛЕГКА
Штормит весь вечер, и пока
Заплаты пенные латают
Разорванные швы песка,
Я наблюдаю свысока,
Как волны головы ломают.

И я сочувствую слегка
Погибшим – но издалека.

Я слышу хрип и смертный стон,
И ярость, что не уцелели,
Еще бы – взять такой разгон,
Набраться сил, пробить заслон –
И голову сломать у цели!..

И я сочувствую слегка
Погибшим – но издалека.

Придет и мой черед вослед:
Мне дуют в спину, гонят к краю.
В душе – предчувствие, как бред,
Что надломлю себе хребет
И тоже голову сломаю.

И посочувствуют слегка
Погибшему – издалека.

Так многие сидят в веках
На берегах – и наблюдают
Внимательно и зорко, как
Другие рядом на камнях
Хребты и головы ломают.

Они сочувствуют слегка
Погибшим – но издалека.
1973


ПОГОНЯ
Во хмелю слегка лесом правил я.
Не устал пока, – пел за здравие.
А умел я петь песни вздорные:
«Как любил я вас, очи черные...»

То плелись, то неслись, то трусили рысцой.
И болотную слизь конь швырял мне в лицо.
Только я проглочу вместе с грязью слюну,
Штоф у горла скручу – и опять затяну:

«Очи черные! Как любил я вас...»
Но – прикончил то, что я впрок припас.
Головой тряхнул, чтоб слетела блажь,
А вокруг взглянул – и присвистнул аж:

Лес стеной впереди – не пускает стена, –
Кони прядут ушами, назад подают.
Где просвет, где прогал – не видать ни рожна!
Колют иглы меня, до костей достают.

Коренной ты мой, выручай же, брат!
Ты куда, родной, – почему назад?!
Дождь – как яд с ветвей – недобром пропах.
Пристяжной моей волк нырнул под пах.

Вот же пьяный дурак, вот же налил глаза!
Ведь погибель пришла, а бежать – не суметь, –
Из колоды моей утащили туза,
Да такого туза, без которого – смерть!

Я ору волкам: «Побери вас прах!...» –
А коней пока подгоняет страх.
Шевелю кнутом – бью крученые
И ору притом: «Очи черные!..»

Храп, да топот, да лязг, да лихой перепляс –
Бубенцы плясовую играют с дуги.
Ах вы кони мои, погублю же я вас, –
Выносите, друзья, выносите, враги!

...От погони той даже хмель иссяк.
Мы на кряж крутой – на одних осях,
В хлопьях пены мы – струи в кряж лились, –
Отдышались, отхрипели да откашлялись.

Я лошадкам забитым, что не подвели,
Поклонился в копыта, до самой земли,
Сбросил с воза манатки, повел в поводу...
Спаси бог вас, лошадки, что целым иду!
1974


СТАРЫЙ ДОМ
Что за дом притих, погружен во мрак,
На семи лихих продувных ветрах,
Всеми окнами обратясь в овраг,
А воротами – на проезжий тракт?

Ох, устал я, устал, – а лошадок распряг.
Эй, живой кто-нибудь, выходи, помоги!
Никого, – только тень промелькнула в сенях,
Да стервятник спустился и сузил круги.

В дом заходишь как всё равно в кабак,
А народишко – каждый третий – враг.
Своротят скулу, гость непрошенный!
Образа в углу – и те перекошены.

И затеялся смутный, чудной разговор,
Кто-то песню стонал и гитару терзал,
А припадочный малый – придурок и вор –
Мне тайком из-под скатерти нож показал.

«Кто ответит мне – что за дом такой,
Почему – во тьме, как барак чумной?
Свет лампад погас, воздух вылился...
Али жить у вас разучилися?

Двери настежь у вас, а душа взаперти.
Кто хозяином здесь? – напоил бы вином».
А в ответ мне: «Видать, был ты долго в пути –
И людей позабыл, – мы всегда так живем!

Траву кушаем, век – на щавеле,
Скисли душами, опрыщавели,
Да еще вином много тешились, –
Разоряли дом, дрались, вешались».

«Я коней заморил, – от волков ускакал.
Укажите мне край, где светло от лампад.
Укажите мне место, какое искал, –
Где поют, а не стонут, где пол не покат».

«О таких домах не слыхали мы,
Долго жить впотьмах привыкали мы.
Испокону мы – в зле да шёпоте,
Под иконами в черной копоти».

Я из смрада, где косо висят образа,
Гнал, башку очертя и забросивши кнут,
Куда кони несли да глядели глаза,
Где нормальные люди как люди живут.

...Сколько кануло, сколько схлынуло!
Жизнь кидала меня – не докинула.
Может, спел про вас неумело я,
Очи черные, скатерть белая.
1974


ПТИЦА ГАМАЮН
Как засмотрится мне нынче, как задышится?
Воздух крут перед грозой, крут да вязок.
Что споется мне сегодня, что услышится?
Птицы вещие поют – да все из сказок.

Птица Сирин мне радостно скалится –
Веселит, зазывает из гнезд,
А напротив – тоскует-печалится,
Травит душу чудной Алконост.

Словно семь заветных струн
Зазвенели в свой черед –
То мне птица Гамаюн
Надежду подает!

В синем небе, колокольнями проколотом, –
Медный колокол, медный колокол –
То ль возрадовался, то ль осерчал...
Купола в России кроют чистым золотом –
Чтобы чаще Господь замечал.

Я стою, как перед вечною загадкою,
Пред великою да сказочной страною –
Перед солоно да горько-кисло-сладкою,
Голубою, родниковою, ржаною.

Грязью чавкая жирной да ржавою,
Вязнут лошади по стремена,
Но влекут меня сонной державою,
Что раскисла, опухла от сна.

Словно семь заветных лун
На пути моем встает –
То мне птица Гамаюн
Надежду подает!

Душу, сбитую да стёртую утратами,
Что я сам до крови истончал, –
Залатаю золотыми заплатами –
Чтобы чаще Господь замечал!
1975


КОНИ ПРИВЕРЕДЛИВЫЕ
Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю
Я коней своих нагайкою стегаю, погоняю...
Что-то воздуху мне мало, ветер пью, туман глотаю,
Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю!

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!
Вы тугую не слушайте плеть!
Но что-то кони мне попались привередливые –
И дожить не успел, мне допеть не успеть!

Я коней напою, я куплет допою –
Хоть немного еще постою на краю...

Сгину я – меня пушинкой ураган сметет с ладони,
И в санях меня галопом повлекут по снегу утром.
Вы на шаг неторопливый перейдите, мои кони,
Хоть немного, но продлите путь к последнему приюту!

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!
Не указчики вам кнут и плеть!
Но что-то кони мне попались привередливые –
И дожить не успел, мне допеть не успеть!

Я коней напою, я куплет допою –
Хоть немного еще постою на краю...

Мы успели: в гости к Богу не бывает опозданий,
Так что ж там ангелы поют такими злыми голосами?
Или это колокольчик весь зашелся от рыданий,
Или я кричу коням, чтоб не несли так быстро сани?!

Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!
Умоляю вас вскачь не лететь!
Но что-то кони мне попались привередливые,
Коль дожить не успел, так хотя бы – допеть!

Я коней напою, я куплет допою –
Хоть немного еще постою на краю...
1972


БАЛЛАДА О ЛЮБВИ
Когда вода Всемирного потопа
Вернулась вновь в границы берегов,
Из пены уходящего потока
На сушу тихо выбралась Любовь
И растворилась в воздухе до срока,
А срока было – сорок сороков.

И чудаки – еще такие есть –
Вдыхают полной грудью эту смесь
И ни наград не ждут, ни наказанья.
И, думая, что дышат просто так,
Они внезапно попадают в такт
Такого же неровного дыханья.

Только чувству, словно кораблю,
Долго оставаться на плаву,
Прежде чем узнать, что «я люблю» –
То же, что «дышу» или «живу»!

И вдоволь будет странствий и скитаний.
Страна Любви – великая страна,
И с рыцарей своих для испытаний
Всё строже станет спрашивать она,
Потребует разлук и расстояний,
Лишит покоя, отдыха и сна.

Но вспять безумцев не поворотить!
Они уже согласны заплатить
Любую цену – жизнью бы рискнули, –
Чтобы не дать порвать, чтоб сохранить
Волшебную невидимую нить,
Которую меж ними протянули.

Свежий ветер избранных пьянил,
С ног сбивал, из мертвых воскрешал,
Потому что, если не любил –
Значит, и не жил, и не дышал!

Но многих, захлебнувшихся любовью,
Не докричишься, сколько ни зови.
Им счет ведут молва и пустословье,
Хоть этот счет замешен на крови...
А мы поставим свечи в изголовье
Погибшим от невиданной любви.

Их голосам – всегда сливаться в такт,
И душам их дано бродить в цветах,
И вечностью дышать в одно дыханье,
И встретиться – со вздохом на устах –
На хрупких переправах и мостах,
На узких перекрестках мирозданья.

Я поля влюбленным постелю –
Пусть поют во сне и наяву!..
Я дышу – и, значит, я живу!
Я живу – и, значит, я люблю!
1975

Звучат песни Владимира Высоцкого



ЮННА МОРИЦ
(р. 1937)


* * *
В приморском домике старинном
Снимаю комнату с камином,
Дела в порядок привожу,
Гулять хожу на зимний воздух,
И при наличии загвоздок
Вот из чего я исхожу:

Мы существуем однократно,
Сюда никто не вхож обратно,
Бессмертье – это анекдот,
Воображаемые сети,
Ловящие на этом свете
Тех, кто отправится на тот.
1966


БАЛТИЙСКОЕ ЛЕТО
Как я – горбонос, длинноглаз –
Пришел голубой водолаз
Из моря, из горького неба.
И я угадала: родной!
Мы оба – из бездны одной,
Там ловят форель по одной
И всех – на приманку из хлеба.

У груды атласных досок
Мы рядом легли на песок,
И тень откидная косила.
Финляндия слева была.
И низко над нами плыла
Бессмертия чистая сила.

Один можжевеловый куст
Расцвел. Я услышала хруст.
Я только подумала: с неба?
И вдруг увидала сама,
Как мама сходила с холма,
Холодная, словно из снега.

Я буду еще умирать,
Простынку в комок собирать,
Навеки себя покидая.
Угла не имела, котла,
Здоровья, такого тепла
Блаженного – не от огня.
Но мама какая была у меня!
Красивая и молодая!
1966


НОЧЬ
Мерцают звездные шары,
Отара черная с горы
В долину плодную стекает,
И кто-то прутиком стегает
Ягнят ленивых и овец.
<…>
Темно. Задвинута железка.
А я, как в детстве, жду довеска
С небес, где виден продавец
И золотая хлеборезка.
1967


СТОЯНКА КОРАБЛЯ
Майский ливень перечмокал
Ребра кровель, щеки стекол, –
Уходя, он горько плакал.
А к полудню в бухте нашей
Вдруг запахло щами, кашей –
«Бела Барток» встал на якорь.

И теперь – везде матросы,
У ларька, где папиросы,
На качелях, в оперетте.
В лунной арке, ночью в парке,
Целовальный бродит ветер
В синей блузе и берете.

Бродит ветер целовальный,
Ветер, нежный и печальный,
Неминуемой разлуки.
Ветер чистый, ветер честный,
Распахни же ворот тесный –
И скрестим в объятьях руки!

Это счастье – лучше многих,
Благовидных и убогих,
Это счастье – без обмана.
Оно горькое, как море,
И туманом станет вскоре,
Потому что даль туманна.

Не пиши мне! Пусть волнами
Вечно пенится над нами
Эта нега, эта сила!
Если встретимся мы снова,
Ты увидишь как сурово
С нами время поступило.

Бродит ветер целовальный,
Ветер, нежный и печальный,
В синей блузе и берете.
Жаль, стоянка маловата,
Юность, жаль, коротковата...
Чистый ветер, честный ветер!
?


ХОРОШО – БЫТЬ МОЛОДЫМ!
Хорошо – быть молодым,
За любовь к себе сражаться,
Перед зеркалом седым
Независимо держаться,
Жить отважно – черново,
Обо всем мечтать свирепо,
Не бояться ничего –
Даже выглядеть нелепо!

Хорошо – всего хотеть,
Брать свое – и не украдкой,
Гордой гривой шелестеть,
Гордой славиться повадкой,
То и это затевать,
Порывая с тем и этим,
Вечно повод подавать
Раздувалам жарких сплетен!

Как прекрасно – жить да жить,
Не боясь машины встречной,
Всем на свете дорожить,
Кроме жизни скоротечной!
Хорошо – ходить конем,
Власть держать над полным залом,
Не дрожать над каждым днем –
Вот уж этого навалом!

Хорошо – быть молодым!
Просто лучше не бывает!
Спирт, бессонница и дым –
Всё идеи навевает!
Наши юные тела
Закаляет исступленье!..
Вот и кончилось, ля-ля,
Музыкальное вступленье, –

Но пронзительный мотив
Начинается! Вниманье!
Спят, друг друга обхватив,
Молодые – как в нирване.
И в невежестве своем
Молодые человеки –
Ни бум-бум о берегах,
О серебряных лугах,
Где седые человеки
Спать обнимутся вдвоем,
А один уснет навеки.
...Хорошо – быть молодым!..
1975


ХУДШИХ ЛЮДЕЙ ПОНИМАЮ ЛУЧШЕ
Лучшие люди России владеют, имеют – и очень!
Лучшие люди России активны и креативны,
Лучшие люди России успешны и очень продвинуты,
Лучшие люди России качают деньги на Запад,
Лучшие люди России прохохотали страну,
Лучшие люди России – такой гегемонский класс,
Лучшие люди России ходят на митинг протеста,
Им аплодирует тётка, улыбаясь, как трупу Каддафи,
Издали видно, что это – лучшие люди Африки,
Власть говорит, что это – лучшие люди России.

Худшие люди России не ждут ничего хорошего
От лучших людей России, которые рвутся во власть.
Худших людей России ограбили лучшие люди,
Худших людей России теперь презирают за это.
Лучшие люди России, буржуазные господа,
Которые, как на праздник, ходят на митинг протеста,
Им аплодирует тётка, улыбаясь, как трупу Каддафи,
Издали видно, что это – лучшие люди Африки,
Власть говорит, что это – лучшие люди России…
Худших людей России я понимаю лучше.

У лучших людей России – вооружённые силы слов,
Замечательное оружие массового уничтожения,
Прекрасные боевые отравляющие вещества, –
Например, такой словояд «раздражённые горожане»,
Раздражённые – это средство, а цель – городские массы,
Митинги раздражённых обменяют лучшие люди,
Если у них получится, на свойский переворот, –
Лучше и не придумаешь для власти лучших над худшими,
Им аплодирует тётка, улыбаясь как трупу Каддафи.
Издали видно, что это – лучшие люди Африки,
Власть говорит, что это – лучшие люди России…
Худших людей России я понимаю лучше,
Разницу зная между – казалось и оказалось.
05.01.2012


ВИД СВЕРХУ
Диктатура либералов, тирания либералов,
Озверели комиссары либеральных идеалов, –
Что-то в зверстве либералов есть от беломор-каналов,
Что-то в зверстве либералов есть от пыточных подвалов.

Диктатура либералов, тирания либералов,
Либеральное гестапо: кто не с ними – тот нигде!..
Что-то в зверстве либералов есть от лагерных амбалов,
Крокодилов креативных, эффективных в той среде.

Диктатура либералов, тирания либералов,
Их кричалки, обещалки растерзательных расправ, –
Что-то в зверстве либералов есть от пыточных подвалов,
Где с Россией разберутся, шкуру заживо содрав.

Озверели комиссары либеральных идеалов,
Эти шокотерапевты, у которых нечто есть
И от кожи крокодилов, и от в памяти провалов…
Их роскошные тачанки – не автобусная жесть!

Их роскошные тачанки – не автобусы для швали,
Не вагоны, где в дороге этой швали чай давали.
Кто платил за шваль в дороге?.. Шваль должна идти пешком,
А роскошные тачанки ехать в лентах с ветерком!
24.02.2012.



БЕЛЛА АХМАДУЛИНА
(1937–2010)


* * *
Я, словно бабочка к огню,
Стремилась так неодолимо
В любовь – волшебную страну,
Где назовут меня любимой,
Где бесподобен день любой,
Где б не страшилась я ненастья.
Прекрасная страна любовь,
Ведь только в ней бывает счастье.

Пришли иные времена:
Тебя то нет, то лжешь не морщась.
Я поняла, любовь – страна,
Где каждый человек – притворщик.
Моя беда, а не вина,
Что я наивности образчик.
Любовь – обманная страна,
И каждый житель в ней – обманщик.

Зачем я плачу пред тобой
И улыбаюсь так некстати?
Неверная страна любовь,
Там каждый человек – предатель.
Но снова прорастет трава
Сквозь все преграды и напасти,
Любовь – весенняя страна,
Ведь только в ней бывает счастье.
?


* * *
По улице моей который год
звучат шаги – мои друзья уходят.
Друзей моих медлительный уход
той темноте за окнами угоден.
<…>
О, одиночество, как твой характер крут!
Посверкивая циркулем железным,
как холодно ты замыкаешь круг,
не внемля увереньям бесполезным.
<…>
Дай стать на цыпочки в твоем лесу,
на том конце замедленного жеста
найти листву, и поднести к лицу,
и ощутить сиротство, как блаженство.

Даруй мне тишь твоих библиотек,
твоих концертов строгие мотивы,
и – мудрая – я позабуду тех,
кто умерли или доселе живы.

И я познаю радость и печаль,
свой тайный смысл доверят мне предметы.
Природа, прислонясь к моим плечам,
объявит свои детские секреты.

И вот тогда – из слез, из темноты,
из бедного невежества былого –
друзей моих прекрасные черты
появятся и растворятся снова.
1959


* * *
...И отстояв за упокой
в осенний день обыкновенный,
вдруг все поймут, что перемены
не совершилось никакой.
Что неоплатные долги
висят на всех, как и висели, –
всё те же боли, те же цели,
друзья всё те же и враги.
И ни у тех, ни у других
не поубавилось заботы –
существовали те же счеты,
когда еще он был в живых.
И только женщина одна
под плеск дождя по свежей глине
поймет внезапно, что отныне
необратимо прощена.
?



ИОСИФ БРОДСКИЙ
(1940–1996)


* * *
Предпоследний этаж
раньше чувствует тьму,
чем окрестный пейзаж;
я тебя обниму
и закутаю в плащ,
потому что в окне
дождь – заведомый плач
по тебе и по мне.

Нам пора уходить.
Рассекает стекло
серебристая нить.
Навсегда истекло
наше время давно.
Переменим режим.
Дальше жить суждено
по брегетам чужим.
1960-е годы


ОДИНОЧЕСТВО
Когда теряет равновесие
твое сознание усталое,
когда ступеньки этой лестницы
уходят из под ног, как палуба,
когда плюет на человечество
твое ночное одиночество, –

ты можешь размышлять о вечности
и сомневаться в непорочности
идей, гипотез, восприятия
произведения искусства,
и – кстати – самого зачатия
Мадонной сына Иисуса.

Но лучше поклоняться данности
с глубокими ее могилами,
которые потом, за давностью,
покажутся такими милыми.

Да. Лучше поклоняться данности
с короткими ее дорогами,
которые потом до странности
покажутся тебе широкими,
покажутся большими, пыльными,
усеянными компромиссами,
покажутся большими крыльями,
покажутся большими птицами.

Да. Лучше поклонятся данности
с убогими ее мерилами,
которые потом, по крайности,
послужат для тебя перилами
(хотя и не особо чистыми),
удерживающими в равновесии
твои хромающие истины
на этой выщербленной лестнице.
1959


РЕЧЬ О ПРОЛИТОМ МОЛОКЕ
Я пришел к Рождеству с пустым карманом.
Издатель тянет с моим романом.
Календарь Москвы заражен Кораном.
Не могу я встать и поехать в гости
ни к приятелю, у которого плачут детки,
ни в семейный дом, ни к знакомой девке.
Всюду необходимы деньги.
Я сижу на стуле, трясусь от злости.

Ах, проклятое ремесло поэта.
Телефон молчит, впереди диета.
Можно в месткоме занять, но это
– всё равно, что занять у бабы.
Потерять независимость много хуже,
чем потерять невинность. Вчуже,
полагаю, приятно мечтать о муже,
приятно произносить «пора бы».

Зная мой статус, моя невеста
пятый год за меня ни с места;
и где она нынче, мне неизвестно:
правды сам черт из нее не выбьет.
Она говорит: «Не горюй напрасно.
Главное – чувства! Единогласно?»
И это с ее стороны прекрасно.
Но сама она, видимо, там, где выпьет.

Я вообще отношусь с недоверьем к ближним.
Оскорбляю кухню желудком лишним.
В довершенье всего, досаждаю личным
взглядом на роль человека в жизни.
Они считают меня бандитом,
издеваются над моим аппетитом.
Я не пользуюсь у них кредитом.
«Наливайте ему пожиже!»

Я вижу в стекле себя холостого.
Я факта в толк не возьму простого,
как дожил до Рождества Христова
Тысяча Девятьсот Шестьдесят Седьмого.
Двадцать шесть лет непрерывной тряски,
рытья по карманам, судейской таски,
ученья строить Закону глазки,
изображать немого.

Жизнь вокруг идет как по маслу.
(Подразумеваю, конечно, массу.)
Маркс оправдывается. Но, по Марксу,
давно пора бы меня зарезать.
Я не знаю, в чью пользу сальдо.
Мое существование парадоксально.
Я делаю из эпохи сальто.
Извините меня за резвость!

То есть все основания быть спокойным.
Никто уже не кричит: «По коням!»
Дворяне выведены под корень.
Ни тебе Пугача, ни Стеньки.
Зимний взят, если верить байке.
Джугашвили хранится в консервной банке.
Молчит орудие на полубаке.
В голове моей – только деньги.

Деньги прячутся в сейфах, в банках,
в чулках, в полу, в потолочных балках,
в несгораемых кассах, в почтовых бланках.
Наводняют собой Природу!
Шумят пачки новеньких ассигнаций,
словно вершины берез, акаций.
Я весь во власти галлюцинаций.
Дайте мне кислороду!

Ночь. Шуршание снегопада.
Мостовую тихо скребет лопата.
В окне напротив горит лампада.
Я торчу на стальной пружине.
Вижу только лампаду. Зато икону
я не вижу. Я подхожу к балкону.
Снег на крышу кладет попону,
и дома стоят, как чужие.

Равенство, брат, исключает братство.
В этом следует разобраться.
Рабство всегда порождает рабство.
Даже с помощью революций.
Капиталист развел коммунистов.
Коммунисты превратились в министров.
Последние плодят морфинистов.
Почитайте, что пишет Луций.

К нам не плывет золотая рыбка.
Маркс в производстве не вяжет лыка.
Труд не является товаром рынка.
Так говорить – оскорблять рабочих.
Труд – это цель бытия и форма.
Деньги – как бы его платформа.
Нечто помимо путей прокорма.
Размотаем клубочек.

Вещи больше, чем их оценки.
Сейчас экономика просто в центре.
Объединяет нас вместо церкви,
объясняет наши поступки.
В общем, каждая единица
по своему существу – девица.
Она желает объединиться.
Брюки просятся к юбке.

Шарик обычно стремится в лузу.
(Я, вероятно, терзаю Музу.)
Не Конкуренции, но Союзу
принадлежит прекрасное завтра.
(Я отнюдь не стремлюсь в пророки.
Очень возможно, что эти строки
сократят ожиданья сроки:
«Год засчитывать за два».)

Пробил час и пора настала
для брачных уз Труда – Капитала.
Блеск презираемого металла
(дальше – изображенье в лицах)
приятней, чем пустота в карманах,
проще, чем чехарда тиранов,
лучше цивилизации наркоманов,
общества, выросшего на шприцах.

Грех первородства – не суть сиротства.
Многим, бесспорно, любезней скотство.
Проще различье найти, чем сходство:
«У Труда с Капиталом контактов нету».
Тьфу-тьфу, мы выросли не в Исламе,
хватит трепаться о пополаме.
Есть влечение между полами.
Полюса создают планету.

Как холостяк я грущу о браке.
Не жду, разумеется, чуда в раке.
В семье есть ямы и буераки.
Но супруги – единственный вид владельцев
того, что они создают в усладе.
Им не требуется «Не укради».
Иначе все пойдем Христа ради.
Поберегите своих младенцев!

Мне, как поэту, всё это чуждо.
Больше: я знаю, что «коемуждо...»
Пишу и вздрагиваю: вот чушь-то,
неужто я против законной власти?
Время спасет, коль они неправы.
Мне хватает скандальной славы.
Но плохая политика портит нравы.
Это уж – по нашей части!

Деньги похожи на добродетель.
Не падая сверху – Аллах свидетель, –
деньги чаще летят на ветер
не хуже честного слова.
Ими не следует одолжаться.
С нами в гроб они не ложатся.
Им предписано умножаться,
словно басням Крылова.

Задние мысли сильней передних.
Любая душа переплюнет ледник.
Конечно, обществу проповедник
нужней, чем слесарь, науки.
Но, пока нигде не слыхать пророка,
предлагаю – дабы еще до срока
не угодить в объятья порока:
займите чем-нибудь руки.

Я не занят, в общем, чужим блаженством.
Это выглядит красивым жестом.
Я занят внутренним совершенством:
полночь – полбанки – лира.
Для меня деревья дороже леса.
У меня нет общего интереса.
Но скорость внутреннего прогресса
больше, чем скорость мира.

Это – основа любой известной
изоляции. Дружба с бездной
представляет сугубо местный
интерес в наши дни. К тому же
это свойство несовместимо
с братством, равенством, и, вестимо,
благородством невозместимо,
недопустимо в муже.

Так, тоскуя о превосходстве,
как Топтыгин на воеводстве,
я пою вам о производстве.
Буде указанный выше способ
всеми правильно будет понят,
общество лучших сынов нагонит,
факел разума не уронит,
осчастливит любую особь.

Иначе – верх возьмут телепаты,
буддисты, спириты, препараты,
фрейдисты, неврологи, психопаты.
Кайф, состояние эйфории,
диктовать нам будет свои законы.
Наркоманы прицепят себе погоны.
Шприц повесят вместо иконы
Спасителя и Святой Марии.

Душу затянут большой вуалью.
Объединят нас сплошной спиралью.
Воткнут в розетку с этил-моралью.
Речь освободят от глагола.
Благодаря хорошему зелью,
закружимся в облаках каруселью.
Будем спускаться на землю
исключительно для укола.

Я уже вижу наш мир, который
покрыт паутиной лабораторий.
А паутиною траекторий
покрыт потолок. Как быстро!
Это неприятно для глаза.
Человечество увеличивается в три раза.
В опасности белая раса.
Неизбежно смертоубийство.

Либо нас перережут цветные.
Либо мы их сошлем в иные
миры. Вернемся в свои пивные.
Но то и другое – не христианство.
Православные! Это не дело!
Что вы смотрите обалдело?!
Мы бы предали Божье Тело,
расчищая себе пространство.

Я не воспитывался на софистах.
Есть что-то дамское в пацифистах.
Но чистых отделять от нечистых –
не наше право, поверьте.
Я не указываю на скрижали.
Цветные нас, бесспорно, прижали.
Но не мы их на свет рожали,
не нам предавать их смерти.

Важно многим создать удобства.
(Это можно найти у Гоббса.)
Я сижу на стуле, считаю до ста.
Чистка – грязная процедура.
Не принято плясать на могиле.
Создать изобилие в тесном мире
это по-христиански. Или:
в этом и состоит Культура.

Нынче поклонники оборота
«Религия – опиум для народа»
поняли, что им дана свобода,
дожили до золотого века.
Но в таком реестре (издержки слога)
свобода не выбрать – весьма убога.
Обычно тот, кто плюет на Бога,
плюет сначала на человека.

«Бога нет. А земля в ухабах».
«Да, не видать. Отключусь на бабах».
Творец, творящий в таких масштабах,
делает слишком большие рейды
между объектами. Так что то, что
там Его царствие, – это точно.
Оно от мира сего заочно.
Сядьте на свои табуреты.

Ночь. Переулок. Мороз блокады.
Вдоль тротуаров лежат карпаты.
Планеты раскачиваются, как лампады,
которые Бог возжег в небосводе
в благоговенье своем великом
перед непознанным нами ликом
(поэзия делает смотр уликам),
как в огромном кивоте.

В Новогоднюю ночь я сижу на стуле.
Ярким блеском горят кастрюли.
Я прикладываюсь к микстуре.
Нерв разошелся, как черт в сосуде.
Ощущаю легкий пожар в затылке.
Вспоминаю выпитые бутылки,
вологодскую стражу, Кресты, Бутырки.
Не хочу возражать по сути.

Я сижу на стуле в большой квартире.
Ниагара клокочет в пустом сортире.
Я себя ощущаю мишенью в тире,
вздрагиваю при малейшем стуке.
Я закрыл парадное на засов, но
ночь в меня целит рогами Овна,
словно Амур из лука, словно
Сталин в XVII съезд из «тулки».

Я включаю газ, согреваю кости.
Я сижу на стуле, трясусь от злости.
Не желаю искать жемчуга в компосте!
Я беру на себя эту смелость!
Пусть изучает навоз кто хочет!
Патриот, господа, не крыловский кочет.
Пусть КГБ на меня не дрочит.
Не бренчи ты в подкладке, мелочь!

Я дышу серебром и харкаю медью!
Меня ловят багром и дырявой сетью.
Я дразню гусей и иду к бессмертью,
дайте мне хворостину!
Я беснуюсь, как мышь в темноте сусека!
Выносите святых и портрет Генсека!
Раздается в лесу топор дровосека.
Поваляюсь в сугробе, авось остыну.

Ничего не остыну! Вообще забудьте!
Я помышляю почти о бунте!
Не присягал я косому Будде,
за червонец помчусь за зайцем!
Пусть закроется – где стамеска! –
яснополянская хлеборезка!
Непротивленье, панове, мерзко.
Это мне – как серпом по яйцам!

Как Аристотель на дне колодца,
откуда не ведаю что берется.
Зло существует, чтоб с ним бороться,
а не взвешивать на коромысле.
Всех скорбящих по индивиду,
всех подверженных конъюнктивиту,
всех к той матери по алфавиту:
демократия в полном смысле!

Я люблю родные поля, лощины,
реки, озера, холмов морщины.
Всё хорошо. Но дерьмо мужчины:
в теле, а духом слабы.
Это я верный закон накнокал.
Всё утирается ясный сокол.
Господа, разбейте хоть пару стекол!
Как только терпят бабы?

Грустная ночь у меня сегодня.
Смотрит с обоев былая сотня.
Можно поехать в бордель, и сводня –
нумизматка – будет согласна.
Лень отклеивать, суетиться.
Остается тихо сидеть, поститься
да напротив в окно креститься,
пока оно не погасло.

«Зелень лета, эх, зелень лета!
Что мне шепчет куст бересклета?
Хорошо пройтись без жилета!
Зелень лета вернется.
Ходит девочка, эх, в платочке.
Ходит по полю, рвет цветочки.
Взять бы в дочки, эх, взять бы в дочки.
В небе ласточка вьется».
1967


КОНЕЦ ПРЕКРАСНОЙ ЭПОХИ
Потому что искусство поэзии требует слов,
я – один из глухих, облысевших, угрюмых послов
второсортной державы, связавшейся с этой, –
не желая насиловать собственный мозг,
сам себе подавая одежду, спускаюсь в киоск
за вечерней газетой.

Ветер гонит листву. Старых лампочек тусклый накал
в этих грустных краях, чей эпиграф – победа зеркал,
при содействии луж порождает эффект изобилья.
Даже воры крадут апельсин, амальгаму скребя.
Впрочем, чувство, с которым глядишь на себя, –
это чувство забыл я.

В этих грустных краях всё рассчитано на зиму: сны,
стены тюрем, пальто, туалеты невест – белизны
новогодней, напитки, секундные стрелки.
Воробьиные кофты и грязь по числу щелочей;
пуританские нравы. Белье. И в руках скрипачей –
деревянные грелки.

Этот край недвижим. Представляя объем валовой
чугуна и свинца, обалделой тряхнешь головой,
вспомнишь прежнюю власть на штыках и казачьих нагайках.
Но садятся орлы, как магнит, на железную смесь.
Даже стулья плетеные держатся здесь
на болтах и на гайках.

Только рыбы в морях знают цену свободе; но их
немота вынуждает нас как бы к созданью своих
этикеток и касс. И пространство торчит прейскурантом.
Время создано смертью. Нуждаясь в телах и вещах,
свойства тех и других оно ищет в сырых овощах.
Кочет внемлет курантам.

Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут –
тут конец перспективы.

То ли карту Европы украли агенты властей,
то ль пятерка шестых остающихся в мире частей
чересчур далека. То ли некая добрая фея
надо мной ворожит, но отсюда бежать не могу.
Сам себе наливаю кагор – не кричать же слугу –
да чешу котофея...

То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом.
Да и как не смешать с пьяных глаз, обалдев от мороза,
паровоз с кораблем – всё равно не сгоришь от стыда:
как и челн на воде, не оставит на рельсах следа
колесо паровоза.

Что же пишут в газетах в разделе «Из зала суда»?
Приговор приведен в исполненье. Взглянувши сюда,
обыватель узрит сквозь очки в оловянной оправе,
как лежит человек вниз лицом у кирпичной стены;
но не спит. Ибо брезговать кумполом сны
продырявленным вправе.

Зоркость этой эпохи корнями вплетается в те
времена, неспособные в общей своей слепоте
отличать выпадавших из люлек от выпавших люлек.
Белоглазая чудь дальше смерти не хочет взглянуть.
Жалко, блюдец полно, только не с кем стола вертануть,
чтоб спросить с тебя, Рюрик.

Зоркость этих времен – это зоркость к вещам тупика.
Не по древу умом растекаться пристало пока,
но плевком по стене. И не князя будить – динозавра.
Для последней строки, эх, не вырвать у птицы пера.
Неповинной главе всех и дел-то, что ждать топора
да зеленого лавра.
1969

НАЗИДАНИЯ
1
Путешествуя в Азии, ночуя в чужих домах,
в избах, банях, лабазах – в бревенчатых теремах,
чьи копченые стекла держат простор в узде,
укрывайся тулупом и норови везде
лечь головой в угол, ибо в углу трудней
взмахнуть – притом в темноте – топором над ней,
отяжелевшей от давече выпитого, и аккурат
зарубить тебя насмерть. Вписывай круг в квадрат.
2
Бойся широкой скулы, включая луну, рябой
кожи щеки; предпочитай карему голубой
глаз – особенно если дорога заводит в лес,
в чащу. Вообще в глазах главное – их разрез,
так как в последний миг лучше увидеть то,
что – хотя холодней – прозрачнее, чем пальто,
ибо лед может треснуть, и в полынье
лучше барахтаться, чем в вязком, как мед, вранье.
3
Всегда выбирай избу, где во дворе висят
пеленки. Якшайся лишь с теми, которым под пятьдесят.
Мужик в этом возрасте знает достаточно о судьбе,
чтоб приписать за твой счет что-то еще себе;
то же самое – баба. Прячь деньги в воротнике
шубы; а если ты странствуешь налегке –
в брючине ниже колена, но не в сапог: найдут.
В Азии сапоги – первое, что крадут.
4
В горах продвигайся медленно; нужно ползти – ползи.
Величественные издалека, бессмысленные вблизи,
горы есть форма поверхности, поставленной на попá,
и кажущаяся горизонтальной вьющаяся тропа
в сущности вертикальна. Лежа в горах – стоишь,
стоя – лежишь, доказывая, что лишь
падая ты независим. Так побеждают страх,
головокруженье над пропастью либо восторг в горах.
5
Не откликайся на «Эй, паря!» Будь глух и нем.
Даже зная язык, не говори на нем.
Старайся не выделяться – в профиль, в анфас; порой
просто не мой лица. И когда пилой
режут горло собаке, не морщься. Куря, гаси
папиросу в плевке. Что до вещей, носи
серое, цвета земли; в особенности – белье,
чтоб уменьшить соблазн тебя закопать в нее.
6
Остановившись в пустыне, складывай из камней
стрелу, чтоб, внезапно проснувшись, тотчас узнать по ней,
в каком направлении двигаться. Демоны по ночам
в пустыне терзают путника. Внемлющий их речам
может легко заблудиться: шаг в сторону – и кранты.
Призраки, духи, демоны – дома в пустыне. Ты
сам убедишься в этом, песком шурша,
когда от тебя останется тоже одна душа.
7
Никто никогда ничего не знает наверняка.
Глядя в широкую, плотную спину проводника,
думай, что смотришь в будущее, и держись
от него по возможности на расстоянии. Жизнь
в сущности есть состояние – между сегодня и
завтра, иначе – будущим. И убыстрять свои
шаги стоит только, ежели кто гонится по тропе
сзади: убийца, грабители, прошлое и т.п.
8
В кислом духе тряпья, в запахе кизяка
цени равнодушье вещи к взгляду издалека
и сам теряй очертанья, недосягаем для
бинокля, воспоминаний, жандарма или рубля.
Кашляя в пыльном облаке, чавкая по грязи,
какая разница, чем ты окажешься вблизи?
Даже еще и лучше, что человек с ножом
о тебе не успеет подумать как о чужом.
9
Реки в Азии выглядят длинней, чем в других частях
света, богаче аллювием, то есть – мутней; в горстях,
когда из них зачерпнешь, остается ил,
и пьющий из них сокрушается после о том, что пил.
Не доверяй отраженью. Переплывай на ту
сторону только на сбитом тобой самим плоту.
Знай, что отблеск огня ночью на берегу,
вниз по реке скользя, выдаст тебя врагу.
10
В письмах из этих мест не сообщай о том,
с чем столкнулся в пути. Но, шелестя листом,
повествуй о себе, о чувствах и проч. – письмо
могут перехватить. И вообще само
перемещенье пера вдоль бумаги есть
увеличенье разрыва с теми, с кем больше сесть
или лечь не удастся, с кем – вопреки письму –
ты уже не увидишься. Всё равно, почему.
11
Когда ты стоишь один на пустом плоскогорье, под
бездонным куполом Азии, в чьей синеве пилот
или ангел разводит изредка свой крахмал;
когда ты невольно вздрагиваешь, чувствуя, как ты мал,
помни: пространство, которому, кажется, ничего
не нужно, на самом деле сильно нуждается во
взгляде со стороны; в критерии пустоты.
И сослужить эту службу способен только ты.
1987



ПИСЬМА РИМСКОМУ ДРУГУ
Нынче ветрено, и волны с перехлёстом,
Скоро осень, всё изменится в округе.
Смена красок этих трогательней, Постум,
Чем наряда перемена у подруги.

Дева тешит до известного предела –
Дальше локтя не пойдёшь или колена.
Сколь же радостней прекрасное вне тела:
Ни объятья невозможны, ни измена!

Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
Худощавая, но с полными ногами.
Ты с ней спал ещё... Недавно стала жрица.
Жрица, Постум, и общается с богами!

Посылаю тебе, Постум, эти книги.
Что в столице? Мягко стелят? Спать не жестко?
Как там Цезарь? Чем он занят? Всё интриги?
Всё интриги, вероятно, да обжорство.

Пусть и вправду, Постум, курица – не птица,
Но с куриными мозгами хватишь горя.
Если выпало в империи родиться,
Лучше жить в глухой провинции у моря.

И от Цезаря далёко, и от вьюги,
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Говорят, что все наместники – ворюги,
Но ворюга мне милей, чем кровопийца.

Я сижу в своём саду, горит светильник,
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных –
Лишь согласное гуденье насекомых.

Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
«Мы, оглядываясь, видим лишь руины».
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.

Приезжай, попьём вина, закусим хлебом
Или сливами. Расскажешь мне известья.
Постелю тебе в саду под чистым небом
И скажу, как называются созвездья.

Скоро, Постум, друг твой, любящий сложенье,
Долг свой давний вычитанию заплатит.
Забери из-под подушки сбереженья,
Там немного, но на похороны хватит.

Поезжай на вороной своей кобыле
В дом гетер под городскую нашу стену,
Дай им цену, за которую любили,
Чтоб за ту же и оплакивали цену.

Зелень лавра, доходящая до дрожи,
Дверь распахнутая, низкое оконце,
Стол покинутый, оставленное ложе,
Ткань, впитавшая полуденное солнце.

Понт шумит за черной изгородью пиний.
Чьё-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке – Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.
1972


* * *
Есть истинно духовные задачи.
А мистика есть признак неудачи
в попытке с ними справиться. Иначе,
я думаю, не стоит трактовать.
?

Звучат стихи Иосифа Бродского

Звучат стихи русских поэтов (читает Борис Ветров)



ИГОРЬ ЖДАНОВ
(1937–2005)


* * *
Как зеркало уроду,
Как евнуху жена,
Дарёная свобода
Поэту не нужна.
Ему на воле тесно,
Как в каменных стенах,
И песенка протеста
Завяла на губах.
Судьба его былая –
Окольная тропа,
Опальная, шальная
Полночная труба.
Милиция да пьянка,
Да ветер в голове,
Тюремная морзянка
И фига в рукаве.
То слава, то психушка,
То новая любовь,
Да муза – потаскушка,
Рисованная бровь.
Теперь другое дело:
Свобода – хороша,
Но как-то оскудела,
Осунулась душа.
Ни драки, ни дуэли,
Ни верного врага,
И бабы надоели,
И водка дорога.
Цензура не сурова
И бунтовать смешно...
Не пишется ни слова,
Когда разрешено.
1989


* * *
Эти, что всех громче голосили,
Дураков ловили на крючок,
Как Аляску, продали Россию,
Деньги поделили – и молчок.
<…>
Озверев от крови и наживы,
Стал чванлив занюханный урод,
И народ уже назвали – «лживым», –
Больше не подходит им народ.

Нас подмяло хамство, словно ханство,
И бомжует «гордый внук славян»
По всему бескрайнему пространству
Сам безумен или полупьян.
1991


* * *
Я устал от препон и запретов,
Но одно поимейте ввиду:
К поголовью Союза поэтов
В подпевалы уже не пойду.
<…>
Пусть придётся платить неустойку,
Пусть уже не сносить головы,
Но плевал я на ту перестройку,
Где ряды перестроите – вы!
1988


* * *
Иду – морально устаревший,
Повинно голову несу,
Душой и телом ослабевший,
Порой пускающий слезу.

Понятна присказка простая:
Коль совесть есть, то денег нет.
Так кто ж такие – эта стая, ­
Откуда вылезли на свет?

Мордасты, наглы и богаты,
Закон один – воруй и бей.
И если это – демократы,
Тогда и я алжирский бей.
1994


ХАЛЯВА
Плевать на перестройки, неустройки, –
Мне по душе халявное житьё:
Пальто с помойки, сапоги – с помойки
И куртка с капюшоном – из неё.
Выходим в полночь – я и две собаки:
Им – кости со стола нуворишей,
Без очереди даже и без драки,
Рот до ушей – завязочки пришей.
Портфели, раскладушки, абажуры,
Перчатки и ботинки на меху,
Навалом книги – той ещё культуры,
Газеты – я купить их не могу.
Мы это всё обшариваем юрко,
Кладём в пакеты – их не мало тут,
На остановках – длинные окурки,
Подсушим дома – на табак пойдут.
И ничего, что я поэт известный, –
Ведь я не унижаюсь, не прошу,
Я на халяву добываю честно
В столовой школьной кашу и лапшу.
Не гопник я и не хожу на «дело»,
И не за что прогнать меня взашей.
Ах, только бы рука не оскудела
У новых русских, у нуворишей.
1994


* * *
Дети страха, злые выродки прогресса,
У которых даже сердце на засов,
Мракобесие – от мрака и от беса,
Сладкогласие – от сладких голосов.
Вам осталось убивать и упиваться,
Вам досталась побеждённая страна,
На бумаге уценённых ассигнаций
Может быть, напишут ваши имена.
Мы такого не хотели и не ждали,
Нам иное примерещилось впотьмах.
Поиграйте в наши старые медали
На поминках, на отеческих гробах.
Хороните нас без зависти и злобы
И не ставьте нам вопросов и крестов:
Не виновны мы, что дети узколобы,
Это кара, эта замысел Христов.
Без Его определенья и пригляда
Ни один не выпадает волосок.
Раз дебилы наши дети, значит, надо...
Божий замысел не ясен, но высок.
Много было знаменитых, как Иуда,
А герои вспоминаются едва.
Словоблудие – от слова и от блуда,
Мы блуждаем, все растрачены слова.
1996


* * *
На последнем стою рубеже –
На святых, на оплёванных плитах.
Где-то видел я это уже –
Государство ментов и бандитов.
Здесь хотела воздвигнуть дурдом
Торгашей неуёмная свора,
А построила новый Содом
С муляжом золотого собора...
Шли на подвиг, а враг – по пятам,
Нас лишили судьбы и удачи,
Смерть по внутренним свищет фронтам,
А на внешнем – повальная сдача.
Наши танки увязли в крови,
Наши лодки нырнули в пучину,
Мы не русские, мы – «шурави»,
Мы «братки», а «братки» – не мужчины.
И никто от позора не спас
Опалённое красное знамя.
Наши женщины бросили нас,
Наши дети смеются над нами.
<…>
2000


* * *
Вольному – воля, спасённому – рай.
Жизнь моя кончена,
Дальше играй, мудрый спаситель.

Зло и добро у меня позади,
Всё отболело, замкнулись пути,
Странник – не житель.

Там, где когда-то гнездилась душа,
Кроме мгновений любви – ни шиша,
Время застыло.

Чем ошарашит последний бросок?
Омутом, ядом иль пулей в висок,
В грудь или с тыла?

Сзади – смертельная злоба одна,
Полуживая, больная страна,
Липы погостов.
<...>
Сзади – бездарно проигранный бой
С ложью и страхом, сумой и тюрьмой,
Смутой исхода...

Где-то сгоревшие тлеют дома,
А поджидают и сводят с ума
Смерть и свобода.
2002


* * *
Всё сгорело, что могло гореть,
Жизнь давно на праздник не похожа.
Как бы поудобней помереть,
Ни врачей, ни близких не тревожа?

Я уже смотрю со стороны,
Как душа, покинувшая тело,
На пустые хлопоты жены,
На потуги дочки оголтелой.

Завещал, оставил, подарил
Всё, что было и чего лишали.
Зря, пожалуй, правду говорил –
Доказать, конечно, помешали.
2004



ВИКТОР ПИЦМАН
(р. 1951)


БЕСЛАН
Бесланская бойня!
Разрушены мифы!
И в нашей обойме –
Лишь клиники Склифа!

А где же спецслужбы,
Что часто, обильно,
Победно и дружно
Снимаются в фильмах?

Где мудрые шефы?
Где славная «Альфа»?
Ну, эти не дрейфят!
Но так ли!.. Но разве?..

И разве иначе
Нельзя было в школе?!.
Беслан горько плачет
От горя и боли!

Четыреста жизней!
Расстрелянный праздник! –
Живым укоризной:
А так ли!.. А разве?..
<…>
5 сентября 2004


* * *
Мы – на последнем рубеже.
Знамёна прошлого зарыты...
И на победном кутеже
Собралась, так сказать, элита:
Столпы страны, воры́, бандиты –
Заокеанских протеже
Зубастых, алчных, свора-свита,
Едва ль не вовсе неглиже
Их содержанки-афродиты...
Страна – распродана уже.
Народ – в дерьме...
Мы с прошлым – квиты.
2006


* * *
Копится ненависть к власть предержащим –
К всем, выше, ниже и сбоку стоящим,
К всем, присосавшимся к телу страны,
К всем, для кого лишь желудки важны.

Копится ненависть к гадам продажным,
К всем дармоедам конторно-бумажным, –
Копится, копится, копится... Злость
Копит на белую – чёрная кость.

Копится ненависть. Горькою водкой
Можно залить её до подбородка.
Можно залить, но – похмелье грядёт:
Ненависть на авансцену идёт.

И, как недавно, – опять, неотвратно
Бунт прогремит над страной беспощадно.
Грянет убогий, хоть кажется прост.
Копится ненависть, копится злость.
2006


МИХАЛКОВУ
«Россию покинуло 2 миллиона лучших людей...»
(рефрен из телепередач Михалкова)


Ну а кто же – оставшихся сто миллионов?
Быдло? Грязь недостойная? Чёрная кость?
Что ты врёшь всё, вздыхатель о прошлом, с амвона!
Или мыслишь: прошла к угнетателю злость?

Что ты врёшь, «дворянин» (а вчера – пролетарий)!
Твой папА (да и ты) всех «врагов» пережил.
И не где-то в тюрьме и в дерьме, не в опале.
Наверху, на виду – верно власти служил,

Той, что ты, «дворянин», так безудержно хаешь...
Что ж: по времени новому – новая песнь!
Что сегодня запеть – ты всегда верно знаешь.
Прихлебателя жизнь – пресмыканье и спесь.
<…>
2007


СВЕТСКАЯ ЛЬВИЦА
(по следам одного телепроекта)

Проповедующая скотство –
Прозывается «светской львицей».
Что ж тому беспределу дивиться,
Ему имя – России банкротство.

Откровенные блуд и хамство
Каждый день бесцензурно льются
В души хрупкие, как блюдца,
Оскверняя насквозь пространство.

Нет – нормальных. Одни – уроды.
Во главе – с дорогой блудницей.
Содержанка, б.... – но не львица –
Называли таких в народе.

Что ж в героях сейчас – такая?
Раз звезда – то кому-то надо!
И возводят в герои – гада.
Гадят, скотскому потакая.

Нет – страны, вековых устоев.
Заходи – и бери руками.
Чтили – патриотизм веками.
Стали – кузницею изгоев...

Наркоманы, воры, убийцы,
Мужеложцы и лесбиянки,
Проститутки, хамы и хамки...
И их «мамки» – «светские львицы».
2007


ДОШЛИ!
Культурный слой – зачах!
Везде – возрос сорняк!
И мы – дошли!.. до – Трах-
тенберга и Собчак!
2007


МОСКВА НЕРУССКАЯ
«Москва не русской быть не может»
(Вера Инбер)


Ох, может, милая! ох, может!
Москва – не русская давно.
Без контрибуций, без таможен
Там – иностранное кино,

Там на дорогах и дорожках –
Следы наехавших людей.
И русских тоже есть немножко, –
Но – далеко от площадей.
<...>
Что здесь от русского осталось? –
Скажи мне, милая, скажи!
Там – Белый Дом. Там – Чайна-Таун.
Там – небоскрёбов этажи...

Здесь только бомж – из русских – чахнет,
И он уже в чужой Москве.
Здесь Русью более не пахнет.
Здесь русский духом – в меньшинстве...

А ты: «...не русской!.. быть не может!..
Москва!.. иного – не дано!..» –
С надрывом в голосе, до дрожи...

Ох, может, милая! ох, может!
Москва – нерусская давно.
2009


НА СМЕРТЬ ЕГОРА ГАЙДАРА
Ушёл в ничто Мальчиш-Плохиш,
Отвергнувший отца и деда,
«Отец» над СССР победы,
Повергнувший Россию в беды,
Каких уже не устранишь.
Сидят везде его полпреды.
Им – всё. А миллионам – шиш.
2009


ТРАНШИ ДА ГРАНТЫ
Бонзы при власти
Прочат нам счастье:
Скорый в Европу брод!
Чаще кредиты –
Толще элита
И только тощей народ.

Платит Европа
Нам, недотёпам, –
А берут – они.
Транши да гранты –
Бонзам зарплата
За развал страны.
2013


ИЗ КОДЕКСА ДЕПУТАТА
На слова не скупись:
«Будет всё – зашибись!»

И прижизненный рай –
Обещай, обещай!

Ну а влезешь во власть –
Вот тогда можешь красть!

Вот тогда – депутать:
Рви, тащи – аки тать!
2013


ЧАСТУШКА
Дружно все из эСэСэСэРа
Устремилися мы в сэры.
Ждёт Европа нас, – но только
В роли ихней же помойки.
2013


* * *
На очереди – Сирия.
Грядёт америкос.
Опять из носа вырыли
Виновника угроз.

Ирак, Афган и Ливия
Уже освящены –
И греются, счастливые,
Огнём костра войны.
2013


ГДЕ СЛУЧАЮТСЯ РЕВОЛЮЦИИ
Политологам, аки котам,
Можно расслабиться:
Меньше одним вопросом!
Революции случаются там,
Где это нужно америкосам.
2013


ЗАПАДНЫЕ СТАНДАРТЫ
Какие такие «двойные» стандарты!?
Один здесь стандарт, дорогие,
Поставлен на каждую карту:
Прекрасно – что плохо России.
6 января 2014


ЯНУКОВИЧУ
То ль с Россией... То ль с Европой...
Янукович! Ой, хитришь!
Ох, гляди! Да не прохлопай!
Сядешь в лужу голой ж---й –
Меж двух стульев угодишь!
27 ноября 2013


МАЙДАНУ́ТЫМ
Из майдановских злобных семян
Вам не вырастить райских кущ.
Вы получите лишь чемодан
Ещё бо́льших придурков, чем Ющ.
19 февраля 2014


ЕВРЕЙСКАЯ МУДРОСТЬ
Когда несчастие:
Утратил тыщи –
И в одночасие
Вдруг стал ты нищим, –

Смиренно ниц пади,
Шепча губами:
«Спасибо, Господи,
Что взял деньга́ми!»
2013



ВИКТОР МАЛАХОВ
(р. 1951)


* * *
Жертвам Хиросимы и
Нагасаки посвящается


– Мамочка, я видела журавлика!
Он на ножке тоненькой стоял
Посреди воды на кочке маленькой
И совсем-совсем не уставал!
Мамочка, а есть детишки в крапинку?
Мамочка, а есть негромкий гром?
А грибы рождаются со шляпками,
Или надевают их потом?
Мамочка, а звезды с неба падают?
Мне приснился нехороший сон…
– Спи спокойно! Звездочки нас радуют
И на небе светят испокон.

Спите крепко, милые журавлики!
Спите крепко, мама и дитя!
Спите все, пока беда не грянула.
Две звезды зловещие летят.
– Мамочка, а разве было правильно…
Тут раздался в небе жуткий гром,
Небо ярко вспыхнуло, расплавилось
И покрыло всё небытием.
И не ясно: жили или не жили.
Не оставив следствий и причин,
Все сгорели мотыльками нежными
В пламени чудовищной свечи.
Из такого пламени не вырваться –
Торжествуй научный коллектив!..
– Мамочка, вот я немного вырасту,
И тебе придется подрасти!
Мамочка, а домик смотрит окнами!
А луна, совсем как пирожок!..
Может, только звездочки далекие
Помнят этот детский голосок.
?


* * *
И буду я сверчком домашним
В уюте пробовать смычки,
И темнота забудет страшно
Мерцать и суживать зрачки.
?



АЛЕКСАНДР РОЗЕНБАУМ
(р. 1951)


ВАЛЬС-БОСТОН
На ковре из жёлтых листьев
В платьице простом
Из подаренного ветром крепдешина
Танцевала в подворотне осень вальс-бостон.
Отлетал тёплый день,
И хрипло пел саксофон.

И со всей округи люди приходили к нам,
И со всех окрестных крыш слетались птицы,
Танцовщице золотой захлопав крыльями...
Так давно, так давно звучала музыка там.

Как часто вижу я сон,
Мой удивительный сон,
В котором осень нам танцует вальс-бостон.
Там листья падают вниз,
Пластинки крутится диск:
«Не уходи, побудь со мной, ты мой каприз».
Как часто вижу я сон,
Мой удивительный сон,
В котором осень нам танцует вальс-бостон.

Опьянев от наслажденья,
О годах забыв,
Старый дом, давно влюблённый в свою юность,
Всеми стенами качался, окна отворив,
И всем тем, кто в нём жил,
Он это чудо дарил.

А когда затихли звуки в сумраке ночном –
Всё имеет свой конец, своё начало, –
Загрустив, всплакнула осень маленьким дождём...
Ах, как жаль этот вальс, как хорошо было в нём.

Как часто вижу я сон,
Мой удивительный сон,
В котором осень нам танцует вальс-бостон.
Там листья падают вниз,
Пластинки крутится диск:
«Не уходи, побудь со мной, ты мой каприз».
Как часто вижу я сон,
Мой удивительный сон,
В котором осень нам танцует вальс-бостон.
?


РАЗМЫШЛЕНИЕ НА ПРОГУЛКЕ
Уже прошло лет тридцать после детства,
Уже душою всё трудней раздеться,
Уже всё чаще хочется гулять
Не за столом, а старым тихим парком,
В котором в сентябре уже не жарко,
Где молодости листья не сулят.

Уже старушки кажутся родными,
А девочки – как куклы заводные,
И Моцарта усмешка всё слышней.
Уже уходят за полночь соседи,
Не выпито вино, и торт не съеден,
И мусор выносить иду в кашне.

В дом наш как-то туча забрела
И стекла со стекла.
Мы свои дожди переживём,
Я да ты, вдвоём.

Уже прошло лет двадцать после свадеб,
Уже не мчимся в гости на ночь глядя,
И бабушек приходим навестить
На день рожденья раз, и раз в день смерти,
А в третий раз, когда сжимает сердце
Желание внучатами побыть.

Уже прошло полжизни после свадеб,
Друзья, не расходитесь, Бога ради,
Уже нам в семьях не до перемен.
И пусть порой бывает очень туго,
Но всё же попривыкли мы друг к другу,
Оставим Мельпомене горечь сцен,
Давайте не стесняться старых стен.

В дом наш как-то туча забрела
И стекла со стекла.
Мы свои дожди переживём,
Я да ты, вдвоём.
?


ВЕЩАЯ СУДЬБА

След замёрзший. Ветер. Филин.
Ветви. Яма. Запах гнили.
С вcхлипом чавкнуло болото:
– Кто ты? Кто ты?
Ни ответа, ни привета...
– Где ты?.. Где ты?..


Заплутал, не знаю где...
Чудо чудное глядел:
По холодной, по воде,
В грязном рубище
Через реку, напрямик
Брёл, как посуху, старик –
То ли в прошлом его лик,
То ли в будущем...

Позамёрзшая межа,
И метели всё кружат...
Я глазами провожал,
Слышал сердца стук.
Одинока и горба,
Не моя ли шла судьба?
Эх, спросить бы... Да губа
Онемела вдруг...

Полем, полем, полем,
Белым-белым полем дым.
Волос был чернее смоли –
Стал седым.

А старик всё шёл, как сон,
По пороше босиком,
То ли вдаль за горизонт,
То ли в глубь земли...
И темнела высота,
И снежинки, петь устав,
На его ложились стан,
Да не таяли...

Вдруг в звенящей тишине
Обернулся он ко мне,
И мурашки по спине
Ледяной волной –
На меня смотрел... и спал...
– Старче, кто ты? – закричал,
А старик захохотал,
Сгинул с глаз долой.

Полем, полем, полем,
Белым-белым полем дым.
Волос был чернее смоли –
Стал седым.

Не поверил бы глазам,
Отписал бы всё слезам,
Может, всё, что было там,
Померещилось...
Но вот в зеркале, друзья,
Вдруг его увидел я.
Видно, встреча та моя
Всё же вещая.

Полем, полем, полем,
Белым-белым полем дым.
Волос был чернее смоли –
Стал седым.
?

Звучат песни Александра Розенбаума



АНДРЕЙ МАКАРЕВИЧ
(р. 1954)


* * *
Вагонные споры – последнее дело,
Когда больше нечего пить.
Но поезд идет, купе опустело,
И тянет поговорить.

И двое сошлись не на страх, а на совесть,
Колеса прогнали сон.
Один говорил: «Наша жизнь – это поезд».
Другой говорил: «Перрон».

Один утверждал: «На пути нашем чисто»,
Другой возражал: «Не до жиру».
Один говорил, мол, мы машинисты,
Другой говорил: «Пассажиры».

Один утверждал: «Нам свобода – награда,
Мы поезд куда надо ведем».
Другой возражал: «Задаваться не надо,
Как сядем в него, так сойдем».

А первый кричал: «Нам открыта дорога
На много, на много лет!»
Второй отвечал: «Не так уж и много –
Всё дело в цене на билет».

А первый кричал: «Куда хотим, туда едем,
И можем, если надо, свернуть!»
Второй отвечал, что поезд проедет
Лишь там, где проложен путь.

И оба сошли где-то под Таганрогом,
Среди бескрайних полей.
И каждый пошел своею дорогой,
А поезд пошел своей.
?


* * *
Три сестры, три создания нежные
В путь нелегкий собрались однажды,
Отыскать средь просторов безбрежных
Тот родник, что спасает от жажды.
У порога, простившись, расстались
И отправились в дальние дали.
Имя первой – Любовь, а вторая – Мечта,
И Надеждой последнюю звали.

А Любовь покоряла пространство,
Всё стремилась к изменчивой цели,
Но не вынесла непостоянства –
И ее уберечь не сумели.
И осталось сестер только двое,
По дороге бредут, как и прежде.
И когда вновь и вновь умирает Любовь,
Остаются Мечта и Надежда.

А Мечта, не снижая полета,
До заветной до цели достала,
А достав, воплотилась во что-то,
Но Мечтой уже быть перестала.
И осталась Надежда последней,
По дороге бредет, как и прежде.
Пусть умрут вновь и вновь и Мечта и Любовь,
Остается в живых лишь Надежда.

А сегодня окончены сроки,
Всем обещано дивное лето…
Отчего же мы так одиноки?
Отчего нас разносит по свету?
Только в самых далеких пределах
Одного я прошу, как и прежде:
Чтобы жить и дышать, и любить, и мечтать,
Пусть меня не оставит Надежда.
?



ЮРИЙ ЛОЗА
(р. 1954)


* * *
На маленьком плоту сквозь бури, дождь и грозы,
Взяв только сны и грезы, и детскую мечту,
Я тихо уплыву, лишь в дом проникнет полночь,
Чтоб рифмами наполнить мир, в котором я живу.

Ну и пусть будет нелегок мой путь,
Тянут ко дну боль и грусть, прежних ошибок груз,
Но мой плот, свитый из песен и слов,
Всем моим бедам назло вовсе не так уж плох.

Я не от тех бегу, кто беды мне пророчит,
Им и сытней и проще на твердом берегу,
Им не дано понять, что вдруг со мною стало,
Что вдаль меня позвало, успокоит что меня.

Ну и пусть будет нелегок мой путь,
Тянут ко дну боль и грусть, прежних ошибок груз,
Но мой плот, свитый из песен и слов,
Всем моим бедам назло вовсе не так уж плох.

Нить в прошлое порву, и дальше будь, что будет,
Из монотонных будней я тихо уплыву
На маленьком плоту, лишь в дом проникнет полночь,
Мир, новых красок полный, я, быть может, обрету.

Ну и пусть будет нелегок мой путь,
Тянут ко дну боль и грусть, прежних ошибок груз,
Но мой плот, свитый из песен и слов,
Всем моим бедам назло вовсе не так уж плох.
?



ИГОРЬ НИКОЛАЕВ
(р. 1960)


* * *
Расскажите птицы, что вас манит ввысь?
Надо мною вы так дерзко вознеслись.
Может потому вам так легко лететь,
Что к успеху не стремитесь вы успеть,
Что не мучат вас обиды прошедших лет,
Крылатых лет, прекрасных лет?

Полно: летите, летите
Через полночь и солнце в зените,
По куплету всему свету
Вы раздайте песню эту
И дождей грибных серебряные нити.

Расскажите птицы, времечко пришло, –
Что планета наша – хрупкое стекло…
Чистые березы, реки и моря –
Сверху всё это нежнее хрусталя.
Неужели мы услышим со всех сторон
Хрустальный звон, прощальный звон?

Полно: летите, летите
Через полночь и солнце в зените,
По куплету всему свету
Вы раздайте песню эту
И дождей грибных серебряные нити.
?



МАКСИМ ЛЕОНИДОВ
(р. 1962)


ДЕВОЧКА-ВИДЕНИЕ
Был обычный серенький вечер,
Я пошел бродить в дурном настроенье,
Только вижу – вдруг идет мне навстречу
То ли девочка, а то ли виденье.

И как будто мы знакомы с ней даже,
Помню чей-то был тогда день рожденья,
И по-моему зовут ее Машей,
То ли девочку, а то ли виденье.

Она прошла, как каравелла по зеленым волнам,
Прохладным ливнем после жаркого дня.
Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она,
Чтоб посмотреть, не оглянулся ли я.

Помню что-то я ей пел про ресницы,
И на ушко ей шептал дребедень я,
Только вдруг она взлетела, как птица,
То ли девочка, а то ли виденье.

И смотрел я в небо звездное долго,
И назавтра был больной целый день я.
Я искал ее, да только без толку,
То ли девочку, а то ли виденье.

Она прошла, как каравелла по зеленым волнам,
Прохладным ливнем после жаркого дня.
Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она,
Чтоб посмотреть, не оглянулся ли я.

Я живу теперь и тихо и складно,
Но под вечер, обходя заведенья,
Я ищу в толпе глаза ее жадно,
То ли девочки, а то ли виденья.

Ты похожа на нее, как сестрица,
Но конечно не она, к сожаленью.
Я пойду домой и пусть мне приснится
То ли девочка, а то ли виденье.

Она прошла, как каравелла по зеленым волнам,
Прохладным ливнем после жаркого дня.
Я оглянулся посмотреть, не оглянулась ли она,
Чтоб посмотреть, не оглянулся ли я.
?



ТАТЬЯНА СНЕЖИНА
(1972–1995)


ПОЗОВИ МЕНЯ С СОБОЙ
Снова от меня ветер злых перемен
Тебя уносит,
Не оставив мне даже тени взамен,
И он не спросит,
Может быть, хочу улететь я с тобой
Желтой осенней листвой,
Птицей за синей мечтой.

Позови меня с собой,
Я пройду сквозь злые ночи,
Я отправлюсь за тобой,
Что бы путь мне не пророчил.
Я приду туда, где ты
Нарисуешь в небе солнце,
Где разбитые мечты
Обретают снова силу высоты.

Сколько я искала тебя сквозь года
В толпе прохожих.
Думала, ты будешь со мной навсегда,
Но ты уходишь.
Ты теперь в толпе не узнаешь меня,
Только, как прежде, любя,
Я отпускаю тебя.

Позови меня с собой,
Я пройду сквозь злые ночи,
Я отправлюсь за тобой,
Что бы путь мне не пророчил.
Я приду туда, где ты
Нарисуешь в небе солнце,
Где разбитые мечты
Обретают снова силу высоты.

Каждый раз, как только спускается ночь
На спящий город,
Я бегу из дома бессонного прочь
В тоску и холод.
Я ищу среди снов безликих тебя,
Но в двери нового дня
Я вновь иду без тебя.

Позови меня с собой,
Я пройду сквозь злые ночи,
Я отправлюсь за тобой,
Что бы путь мне не пророчил.
Я приду туда, где ты
Нарисуешь в небе солнце,
Где разбитые мечты
Обретают снова силу высоты.
1994



ЛИЛИТ КОЗЛОВА
(р. 1947)


* * *
Мы вместе строим эру Водолея.
Любить, прощать – вот всё, что мы умеем,
Не суждена нам жизни простота!
Откуда же возьмется Доброта,
Как не из бед, что мы преодолеем
На подступах к эпохе Водолея?
1999



ВЕРА ПОЛОЗКОВА
(р. 1986)


МАДЖИД
Старому Маджиду приходит срок,
его кормят, как птицу, с рук.
Как-то раз Маджид вышел за порог
и упал у калитки вдруг;
ему сказали – Господь был строг,
у тебя обнаружен рак.

Медсестрички курят за дверью, ржут,
от тяжелых машин стекло в окне дребезжит,
навещают редко, домой не ждут –
он давно уже здесь лежит.
Монотонный кафельный неуют,
аккуратный больничный ад –
добивать не смеют, жить не дают,
и валяйся теперь, разъят,
на те части, что изнутри гниют,
и все те, что снаружи гноят...

Но теперь его больше не скручивает,
как резиновый жгут,
жизнью он поэтому дорожит:
он пока еще жив, Маджид.
Ведь в голове у него поют
и, сияющие, стоят –
кроткая прекрасная Дариют,
гордая высокая Рабият;
он глаза их, жгучие, словно йод,
и лодыжки узкие узнает;
только позовешь их – и предстают,
волосы спадают до самых пят;
у тебя здесь будет кров и приют, –
так они поют, –
тебе только радости предстоят!

Медсестрички цыкают: «бред есть бред»,
и чего-то там «опиат».
Читает В.Полозкова.


МИССИС КОРСТОН
Когда миссис Корстон встречает во сне покойного сэра Корстона,
Она вскакивает, ищет тапочки в темноте, не находит, черт с ними,
Прикрывает ладонью старушечьи веки черствые
И тихонько плачет, едва дыша.

Он до старости хохотал над ее рассказами; он любил ее.
Все его слова обладали для миссис Корстон волшебной силою.
И теперь она думает, что приходит проведать милую
Его тучная обаятельная душа.

Он умел принимать ее всю как есть: вот такую, разную
Иногда усталую, бесполезную,
Иногда нелепую, несуразную,
Бестолковую, нелюбезную,
Безотказную, нежелезную;
Если ты смеешься, – он говорил, – я праздную,
Если ты горюешь – я соболезную.
Они ездили в Хэмпшир, любили виски и пти шабли.
А потом его нарядили и погребли.

Миссис Корстон знает, что муж в раю, и не беспокоится.
Там его и найдет, как станет сама покойницей.
Только что-то гнетет ее, между ребер колется,
Стоит вспомнить про этот рай:

Иногда сэр Корстон видится ей с сигарой и «Джонни Уокером»,
Очень пьяным, бессонным, злым, за воскресным покером.
«Задолжал, вероятно, мелким небесным брокерам.
Говорила же – не играй».
Читает В.Полозкова.



Предложения, советы, вопросы, замечания, возражения, критику, претензии
посылайте на e-mail





НЕО
МАТЕРИАЛИЗМ


ФИЛОСОФИЯ
И
МЕТАФИЗИКА


Способные помочь существованию сайта
могут перечислить средства на карту Сбербанка России Maestro за номером


 639002629010267937 

 Заранее благодарю за любую помощь! 
 Александр Асвир 


Содержание сайта
Содержание страницы